Infinite

— Ты боишься меня, Юи-чан? Кожа Микаэля — безжизненно-бледная, белоснежная, прозрачная почти, как крылья бабочек, за полётами которых они так любили вместе наблюдать. Тёмные подушечки пальцев Юи отпечатывались на ней без труда, оставляя неглубокие вмятины. Смоляные волосы Юи — взмокшие, словно солёные, колюче трогают ясно выпирающие ключицы — длинные, худые и твёрдые. Одежда валялась под ногами, белая и чёрная в одну неразделимую смесь. На половину раздетые — лишь стягивающие штаны и сапоги стесняли движения, они не замерзают здесь, ибо слишком разгорячённые. Юи не помнит, что это за место, да и не знает, где они вообще; здесь пусто, холодно и отдаёт сыростью. Мика ссутулено сидел на выступе, повернувшись к нему спиной. Изо рта вылетали клочки пара, сразу же испаряясь. Юичиро дёрнулся от неожиданности, положив ладони на холодные лопатки. И ему упрямо чудилось, что из них вот-вот начнут лезть ангельские крылья — чистые, сильные, святые. Как Мика. Такие, которые погрязшему в темноте Юи не видать. Он тупо глядел на крепкую спину Микаэля; та едва вздрагивала в такт ровному дыханию. Юи поражался его умениям держать себя в узде. Он видел, как с тонких светлых кончиков волос Мики сбегали блёклые капли. Тот прятал свой взгляд куда-то дальше от него. Но Юи успел углядеть ледяную отрешенность в этих небесных просторах. Его размокшие от быстрых и рваных поцелуев губы слегка дрожали. Юи поднял распахнутые глаза, осторожно накрыл руками широкие плечи и решительно развернул к себе. Он тепло улыбнулся, взяв ладонями опустившееся лицо. Желание успокоить его, приласкать вновь к себе, уверить в том, что им ничего тут не грозит, и временный покой даёт свободу дышать полной грудью, прикасаться к родному и желанному телу — переполняло Юи до краёв. — Никогда. Ты порой такой глупый, знаешь? Лицо Микаэля — тёплое, обветренное немного; Юи трепетно гладил пальцами каждую шероховатость, обводит, разогревая. Юи нравятся такие мелочи в нём, и всякая трещинка на длинном и остром теле подлежит изучению — долгому, томному и чувственному. Мика после нескольких секунд тишины, казавшейся для Юи мучительной пыткой, наконец поднимает усталый взгляд. Юичиро видит в них бесчисленные верхушки сверкающих россыпей звёзд, талые реки и ледяные корки на ветках гнущихся от ветра деревьев. Юичиро не опускает уголки губ, глядя в эти притягивающие сапфиры; они излучали сказочный свет в покрове ночи. Он наклонился ближе. Контролировать это казалось чем-то запредельным, оно пережимало все мышцы по натянутой струне. Он придвигался теснее, они смешно и щекотно касались носами, и Юи не опускал глаз, стараясь дышать ровно и спокойно, что ему не очень удавалось. Бледно-жёлтые волосы Микаэля мешались с его чёрными, цвета вороньего крыла. Юи думал, что это нечто удивительное и недостижимое, как далёкие обрывки тлеющих воспоминаний. — Но я же… — невнятно подаёт голос Мика, рассматривая колени. Прильнув ошпаривающей щекой к его щеке, Юи одними губами слабо, но уверенно говорит: — Молчи. Не опуская ладоней, Юи едва уловимым касанием робко дотронулся до его губ; этого хватает, чтобы тот почувствовал бурный, кипучий жар, охвативший его в свои цепи. Мика шумно вздохнул, обдал его своим контрастным дыханием — что-то между безумно ледяным и обжигающе горячим, и трёт губы. Эта привычка — тереть-кусать тонкие линии — не просто нравилась, а отчего-то медленно сводила Юи с ума. Приоткрытый в ожидании рот Микаэля не заставлял себя ждать, как темнеющие губы снова накрывают бледные, белые. Также Юи обожает эту связь. Их связь. Когда ощущения делятся на двоих, становясь подбитыми птицами или скачущим термометром. Когда они без слов могут сказать друг другу очень многое. Чувствами. Ощущениями. Чтобы отпечатки губ и пальцев оседали, въедались, чернели на костях. Когда кости терзают соседние, сплетаются в неразделимые тернии, скрипят сипло, забираясь в самое нутро, заставляя надрывно вскрикнуть. И Юи ощущал языком эти прорывающиеся из лопаток крылья, когда водит губами, смывая порочные шрамы. Теперь его целует Мика — изморозью, льдом; пламенем, иглами. И поцелуи становятся более страстными, грубыми, ненасытными. Мика всегда отвечает ему, не оставляя сомнений и страхов, отвергая их, приближая самое родное и любимое настолько близко, вминая в себя. Их слияния рикошетят плавные шаги. Юи не падает, когда оказывается заключённым среди пустоши и непроглядной пропасти. Он не стремится до её конца, Мика попросту не даёт этому совершиться. Может, он пресекает законы властной судьбы, что вскоре захочет ему отомстить, но того это не волнует; его цель — защитить, уберечь, создать для него истинный рай внутри ада. Сейчас Мика ответно вжимается губами, растягивает их, влажным языком пробираясь в рот, касаясь в жажде исследовать каждый уголок. Поцелуи Микаэля — каплю холодные и резкие, они силком его обездвиживают, затормаживают. Ладони Юи обхватывали талию, не переставая целовать, в бреду думая, что остановки убьют их двоих вылетом пули. Внизу тягуче, отчего больно и сладостно одновременно; расползается томимый жар — пьянящий, опаляющий. Сердца тоже сбитые, несущиеся, неподвластные покою, бьются навстречу, затрагивая грудной клеткой, их ритм — неразборчив никому, кроме них двоих — несётся без устали, как поезд без тормозов. И они истлевают — кожей и костями, болью и наслаждением, темнотой и холодом сырых полов и обшарпанных стен. Они даже не удивляются этому, ведь здесь все такие. Истлевшие — погрязли вместе с ржавым солнцем в грехах, похоти и несправедливости. Это кажется до жути нормальным, почти обыденным. Смешно становится с того, что когда-то они принимали это за полное безумие, скосившее живые ряды. Крупицы чего-то былого, во что не верится сейчас, стекало сквозь пальцы жжёным сахаром, оставляя мелкие искры на языке. Этот привкус — горький, едкий, как кровь — протяжно перетекал во рту растаявшим льдом. Кто-то, разобрать уже было нереально, громко и хрипло стонет. И другой отдавался тяжким стоном в голос, путая пальцы. Они выгибались, и лопатки-крылья плыли под пальцами. Руки обвивали шею, скребли дальше спину, порывисто царапая. Мешанина из ощущений, стонов и растянутой нити слюны у губ приводит в дурманящий и дико возбуждающий экстаз. Когда им приходится всё-таки оторваться — это как смачная пощечина, она тяжёлой встряской отрезает от остального мира, времени и пространства вокруг. И нельзя различить, кому дышится нестерпимее, тяжелее. Больно-приятно. Та боль, приносящая желанное упоение. Та боль, которая спасает. Невменяемая, сумасшедшая, немыслимая. Но почему-то такая близкая и ясная им. По мнению Юи, Мика был даже больше, чем просто ангелом, спустившимся на их грязную и запачканную кровью землю. Слишком светлый, слишком чистый, слишком добрый для этого мира. Такому атласному телу с холёными руками не пойдут глубокие порезы, ранения, сжатое оружие, военная форма. Такие руки должны проходиться по скошенной траве, путаться в бликах рожи и пшеницы, нести букеты полевых цветов. Вершить добро и справедливость. Мика — тёплый огонёк в беспросветной темноте. Юи до одури хочет его спасти, берёт этот огонёк в ладони, укрывает ото всех. Но — больно-больно в груди от понимания — ему для начала нужно беречь Мику от самого себя. Ведь демоны никогда не спят, они караулят совсем рядышком, науськивая, воспевая свои мерзкие песни, что могут заставить любого переступить за черту, протянуть руку к злу и темноте. Юичиро ненавидит их. Юичиро воротит от них. Но они вместе с ним, они его часть, неотъемлемая, если её отделить — он разрушится расщеплёнными обломками. Юичиро беспредельно желает, чтоб Мика никогда о них не узнал, о его демонах, прячущихся извне и глубоко, как в чреве прогнившего мира. Порой он задумывается — Микаэля нужно отпустить, это единственный способ оградить от пожирающей его всего скверны. Мика не из тех, кто уходит, Мика остаётся, наплевав на всё, на себя в первую очередь. Когда у Микаэля есть цель, ничто ему не помешает, даже собственные желания. Юи боится самого себя, но больше того, что сможет причинить своим врождённым демонизмом боль Мике. Он тонет в этих издевающихся над ним мыслях, забывая о том, с кем он сейчас находится, какова природа этого… Нечеловека. Юи глухо стонал, когда губы оставили тёмно-алый, бардовый засос на шее. А потом заметил, как Мика остановился, замер на месте. Отстранившись, он обратил на Юи взор, будто оценивал свою жертву. Касаясь пальцами подбородка, Юи вопросительно смотрел на него. — Мика? Всё в порядке? Тот молчал. В синих воронках глаз росло нечто иное, страшное и неудержимое. Юи видел — с Микой что-то происходит, больное, ужасное. В сердце закрадывался удушающий страх. — Мика, посмотри на меня. Впустую. Зоркие глаза, наливающиеся кровью, бегали по телу Юи, он стал быстрее и труднее дышать. Его рот искажался в попытках открыться, но Мика с силой не давал проходу острым клыкам. НевыпускатьНевыпускатьНевыпускать. Ты же не причинишь ему боли, правда? Горе-вампир. Иначе ты его потеряешь. Навсегда. Мика трясся, его бешено колотило. Юичиро не успел охватить его руками, как тот рывком кинулся на него, сбросив с себя, яростно прижал, вдавливал тело к каменному полу, крепко и больно сцеплял пальцы на запястьях до синяков. Бездумная сила, огромная и непостижимая не давала Юи освободиться, он дёргался, извивался и кричал. Мика был сильнее, жёстче, проворнее. Мельком смотря в глаза, Юи заметил — зрачки сузились до размера булавочных головок, а радужка выгорела в кроваво-красный. Ему, возможно, впервые — так страшно. Не за себя. За Мику. — Мика! Остановись! Он не слышит, он будто зависим, заколдован. Голод был превыше разума. Голод не любил ожиданий. Мика, думающий, что сдержит его — был слишком наивен. Юи наконец понял, что он хочет сделать. Только поздно. Микаэль без прелюдий и лишних трат времени провёл языком по шее, раскрыл рот, чувствуя, как клыки сами выдвигаются к любимой добыче. И резко — так, что Юи не успевает вдохнуть или выдохнуть — впился ими в бьющуюся плоть. Тело Юи словно замораживается, не силясь двигаться. Мика пребывал в омуте, разум пленён обезумевшим голодом. Кровь… Такая вкусная, такая сладкая, желанная, незаменимая, ядовито-горькая, солёная… Протискивалась в рот, бежала потоком в глотку, красный водоворот бурлил по гортани. Зубы, клыки и губы окрасились в красный, алые бусины блестели на них. Юи слабел. И вымолвить слабое «Стой» не выходит. Лицо Микаэля багровело от восторга такой сладостной пищи, кровавое блаженство жжётся в уголках замаравшихся губ. Цепкая хватка не сходила, он хлеще сдерживал неподвижные руки Юи, но это уже было не нужным… Мика видит еду, Мика видит добычу, Мика видит жертву. Мика видит… Юи. С вороньим блеском в волосах, с задорной улыбкой и заливистым смехом, с крепкими объятьями и утешающими словами. Юи. Самый близкий, нужный, родной, любимый. Единственный. Юи. Тот человек, которого он всегда любил. И сейчас он его убивает. Убивает Юи. Микаэля сшибает током, Мика рывком отшатнулся от него, видя, как закатились его глаза, остановились приоткрытые в хриплом шёпоте губы, ослабли руки и ноги, не вздымалась грудь. Голова раскалывалась, он хватался за неё, зарываясь тонкими пальцами в золотистые волосы, спутанные и взмокшие. Он кричал, раздирая себе уши. Оглушительно орал, списывая всё на кошмар. Но это не кошмар. Убийственная реальность. И осознание било его, резало, кусало, кровью говорило, что он натворил. Он убивал Юи, убивал, ел, питался… Он. Давший себе клятву защищать его ценой своей жизни. Ладони спустились к лицу, обессиленные руки закрывали, и в момент тыльные стороны оказались мокрыми. От струящихся слёз, безостановочных и неукротимых. Он не слышал, как Юи глубоко вздыхал, спёртыми губами набирая воздух в лёгкие; дрожащая грудь раздавалась колючим кашлем. Рука панически потянулась к шее, пальцы моментально покраснели, замарались в собственной крови. Страх при виде этого ураганом сменился другим. Мика. Он дрожал, горбился, забившись в углу. Сжимался и содрогался от рыданий, уткнувшись лбом в сплетённые пальцы. С губ срывался неразличимый тихий шёпот. — Мика… — выдохнул Юи, отряхивая замаранные руки о штаны. Услышав близкий голос, Мика вновь замер. Глаза с минуту были устремлены в пустое пространство. А потом из сломанного горла раздался жуткий крик. — Не-не подходи ко мне! Юи не послушался. Оторвал у лежащей накидки кусок ткани, приложил к ране на шее. Благо, дырочки были не такие большие, кровь почти не шла, маленькими струйками скатываясь по плечу. Встал и осторожными шагами подошёл к Микаэлю, что боролся с оголодавшим существом внутри. Присев, он аккуратно положил ладонь на его трясущееся плечо. Тот забился пуще, не реагируя. — Если ты был голоден, почему не сказал мне? Я бы помог тебе. Если тебе хочется ещё, то… Мика резко вскинул голову, стараясь не встретиться с Юи взглядом. Его глаза были мокрые от слёз, губы и рот красными от ещё свежей крови. Он быстро вытер рукой лицо. Слёзы снова затянули его взор, и он, вздрагивая, заговорил, временами срываясь на высокий крик: — Я чуть не убил тебя. Чуть не убил тебя, Юи, понимаешь? Чёрт возьми, чуть не убил! Ты видел, как мне хотелось этого. Есть. Пить. Кровь. Повсюду. Я… А если бы я продолжил, то… Ещё чуть-чуть… И ты бы валялся подо мной… Мёртвый… Я… Я снова не спас бы тебя… Я бы опять тебя потерял… ТЫ ПОНИМАЕШЬ? Боль разъедала всё при виде Микаэля в таком состоянии. — Ты не виноват, Мика. Я сам сдерживаю то, что может в любой момент выйти и убить тебя. Я всегда боюсь того, что не смогу это удержать в себе, и оно убьёт тебя. А твоя смерть… Означает мою. Ладони коснулись ободранных рук Микаэля. Тот снова закрылся. Он пытался отступить как можно дальше, но некуда. — Я говорил тебе! — навзрыд выпалил он, отмахиваясь от его рук. — Я говорил тебе, что ничего из этого не выйдет! Голос стал тише. — Я же обещал себе… Что никогда не трону тебя. И кто я после этого, Юи-чан? Голая спина покрылась мурашками, трещала от слёз. Мика, казалось, этого не замечал, в его мокрых глазах рождался разрастающийся страх, что он опять может не справиться с собой, ранив тем самым Юичиро. Юи, несмотря на то, как пытался вывернуться Мика, как он противостоял его успокаивающим движениям, протягивал руки к нему раз за разом, старался сплести их у вздрагивающей спины. Робкими касаниями он поглаживал пальцами участки от спины и вдоль позвонков, ощупывая каждый выделяющий бугорок подушечками. Отпустив, он снова взял его дрожащее лицо в свои ладони, сжал щёки, глядел глаза в глаза, хоть и Мика избегал его взгляда. Всё же он поддался, утихнув на секунды, и тогда, больше не ожидая, Юи смело и отчётливо ответил: — Ты всё тот же Мика. Мика, которого я люблю. Поцелуи и прочие ласки сейчас были лишними. Только слёзы — общие, на губах и щеках, падали звучно на пол; взгляды — один уверенный и заботливый, другой испуганный и потерявшийся; прикосновения — чуткие, пронзительные. Мика был не просто в шоке, он был очарован непонятной добротой со стороны Юи. Лёгкий голосок в голове прошептал: «Юи всегда был таким. Ангелом». В глазах Юичиро было столько доброты и надежды, нежности и заботы, эти чувства тёплым одеялом покрывали плечи, и Микаэль трясся меньше. — И теперь я всегда буду рядом… — добавил Юи, оплетая руками тело, обнимая и прижимаясь то к груди, то утыкаясь в плечо. Мика нерешительно обвил его в ответ, ощущая, насколько тёплый сейчас был Юи. Домашний, родной, любимый. Трепетное дыхание отогревало его сердце, превратившееся в ледышку пару мгновений назад. И ему хотелось провалиться в сон, но слышать его биение — гулкое, верное — было намного приятнее и всяко лучше любого сна. Чёрные локоны вновь путались со светлыми, Юи расплывался в улыбке, закрыв глаза и наслаждаясь мелодией бьющихся в унисон сердец. Голова не раскалывалась от мыслей, разум пребывал где-то в мягком и уютном пространстве, таком блаженном и ласковом. Им обоим мечталось погрузиться в этот болеутоляющий сон и никогда не просыпаться. И демоны ускользали, шипя и огрызаясь, зализывая свои раны, убегали, сверкая мелкими чёрными мазками. Юи не оглядывался на них даже, а крепче прижимался к Микаэлю, заснувшему в его объятьях. Он укрыл их накидками, сам закрыл уставшие веки. В области шеи больше не болит. Спустя дни, недели, месяцы Микаэля не отпускает страх того, что жажда и голод окажутся сильнее него. В такие моменты, будто Юи чувствует и слышит каждую его мысль, ловит всякое сомнение, сразу же собираясь его притупить и изничтожить. Порой Мика смеётся своим выводам — Юичиро знает его лучше, чем он сам. Тогда Юи ободряюще треплет по плечу, улыбается широко, яркой улыбкой освещая Микаэлю путь, крепко-накрепко сцепляет его руку, переплетая пальцы. И это нерушимая клятва, возведённая к старым небесам. Потому что они начинают отстраивать свои. Вечные.