1991 год

Сегодня Иван сдался. Он лежал на заснеженной земле, до боли вцепившись в свои светло-русые волосы. Хотелось кричать, но не получалось. Голос он уже успел сорвать. Так что теперь с его губ срывались лишь всхлипы, как у ребенка, лишившегося матери. Все тело колотило мелкой, противной дрожью. Холодно. Как же холодно. Россия ненавидел холод, ненавидел эту боль, и самого себя ненавидел. Когда все это закончится? Снег рядом захрустел под чьими-то шагами. Сморгнув слезы, Иван смог узнать хмуро смотрящего на него Альфреда. — Вот зачем ты это сделал. Это не было вопросом. Пытаясь вытереть лицо, но лишь сильнее размазывая слезы, Иван прошептал: — П-пожалуйста… Помоги мне… Помоги, Альфред. Я не знаю, что делать, пожалуйста, я люблю тебя. Все тело болело, словно одна большая рана. Кости ломило, по коже рассыпались синяки и шрамы. Но Альфред лишь покачал головой: — Ты знал, что рано или поздно этим все и кончится. Ты знал, что эта нелепая идеология — не доведет до добра. — А что я должен был делать? — Иван закрыл глаза, и в который уж раз поморщился от приступа боли, — Моим людям были нужны перемены и быстро. Я не мог им отказать. И до конца не верил, что все так обернется… Вместо ответа Альфред отвернулся. И почему он только не может его простить? — Пожалуйста… Прошу, Альфред, мне нужна помощь. Неважно от кого. Иван вцепился в его лодыжку, как в спасательный круг, уткнулся лицом в штанину. Но Альфред лишь отпихнул его прочь, заставляя вновь зайтись в приступе кашля. — Не нужна тебе никакая помощь, тварь. Ты получил лишь то, что заслужил. Говоришь, что сделал это ради своих людей?! Лживый ублюдок! Ты чуть не перебил половину своего населения вместе с этим уродом Сталиным. А мои люди строили под своими домами бомбоубежища, и учили своих детей прятаться под партами — как будто во время ядерной бомбардировки это действительно могло их чем-то спасти! Тебя, сучий потрох, боится и ненавидит весь мир. Ты не заслуживаешь жизни, — с этими словами он плюнул Ивану прямо в лицо. Но тот лишь утерся и улыбнулся: — Ты думаешь, что страдал и боялся только ты один? Все тот же эгоист… — Он оперся на руку и безуспешно попытался подняться, — Но как бы там ни было… я все еще люблю тебя. Мне жаль, что все так вышло. Я виноват, но я попытаюсь все исправить, увидишь. Вы все увидите. Но во взгляде Альфреда плескались лишь ненависть и презрение: — Иван, ты мне не нравишься. И никогда не нравился. Что бы там ни было в самом начале — этого уже нет. Иван перекатился на живот и попытался опереться на локти. Но у него опять ничего не получилось, а когда он поднял взгляд, то увидел направленное на него дуло пистолета. Это его, впрочем, не испугало. Он улыбнулся еще шире. — Вот как… Ну, что ж стреляй. Альфреда затрясло — мелко и гадко — как будто болезненная дрожь гибнущей страны передалась и ему. — Сорок пять, — прошептал он. Ветер смолк, как если бы сам мир затаил дыхание, — Ты украл у меня целых сорок пять лет. Он зажмурился и нажал на курок. Вдали заголосили напуганные выстрелом птицы — белые пятна разлетелись по серому небу, а красные — по белому снегу. Когда Альфред, наконец, открыл глаза — Иван лежал ничком, зарывшись лицом в снег. Он опустился рядом с ним на колени и повернул ему голову набок, чтобы увидеть в последний раз. Русский по-прежнему улыбался, глаза были сомкнуты спокойно, словно у спящего. Убрав пистолет, американец медленно побрел вперед — ноги вязли в снегу, как в болоте. Обернувшись напоследок, он увидел, что вокруг тела Ивана уже закружила воронья стая. Иссиня-угольные перья выделялись на снегу так же ярко, как кровь. Падальщики торопились. Выдирали себе клочки еще теплой кожи и мяса, копошились у раны, у глаз и губ. И — несмотря на размеры добычи — яростно дрались между собой, и оглашали пустую равнину мерзкими криками. Ссылка на оригинал: http://archiveofourown.org/works/2763548