All people are monsters

      Жара. Невыносимая жара. Даже сейчас, находясь в доме Эйкена, Хейл чувствовал ее. Но терпел. Что он сейчас может сделать? Совершенно ничего. Вот и приходится волку сидеть в чертовом доме Эха, в чертовой комнате, в гордом одиночестве. Даже сейчас гордость не покидает его, даже сейчас он не пытается бежать. Зверь повержен. Он просто не в силах что-то сделать, изменить, вернуть назад. В этом нет и смысла – он не изменится. Навсегда останется тем самым Питером, который жаждет власти; который постоянно отвечает с сарказмом; который сделает все, лишь бы это было выгодно ему.       Волк ежится от надоедливых мыслей, которые так и норовят пробраться в не светлую голову. От них не избавиться, не скрыться. Тишина уже давно перестала быть музыкой – она с невыносимой силой давит на уши; на сознание. От нее Хейл уже сходит с ума. От нее хочется выть и кричать, но мужчина лишь сильнее стискивает зубы и проводит когтями по измученному торсу, в надежде, что вскоре все это закончится. Раны уже просто не заживают. Все тело оборотня покрывают длинные, глубокие царапины – следы его мучений. Он уже больше полугода находится в доме Эйкена. Об этом говорит и сама «комната», вернее, камера. Все стены в засохшей крови и следах от когтей.       К нему никто не приходит, его избегают даже санитары. Он особо опасен. Если его выпустить, он станет машиной для убийств. Волк жаждет мести. Он хочет отомстить тому подростку, который сумел-таки выбить победу из лап Хейла; он хочет отомстить своему племяннику, который так и не помог своему дяде; хочет отомстить Лидии Мартин, той банши, которая предала человека помогшего ей раскрыть способности; тому подростку, который, как и Хейл, часто отвечает с явным сарказмом.       Он успевает тихо и грозно прорычать, после чего дверь открывается с жутко противным железным скрипом, если его можно так назвать. Он сидит на такой же железной лавке спиной к двери, но чувствует присутствие именно двух людей. – Осторожней с ним. Это скорее просьба, чем приказ. – раздается тихий, нервный и слегка напуганный голос санитара, а на лице вервольфа лишь появляется та самая самоуверенная улыбка, и глаза его медленно закрываются. Дверь со стуком закрывается и оборотень прямо чувствует напряжение и некий страх, исходящий от человека, который остался с ним наедине. Питер уже догадывается, кто это. Но молчит. Ждет, пока присутствующий первым начнет диалог. Он отчетливо слышит тихие аккуратные шаги. – Эй, волчара… – о, как Хейл скучал по этому тихому неуверенному голосу. Он словно бальзам для ушей вервольфа. Такой мягкий, но яркий и запоминающийся подростковый голос. Что-то внутри оборотня зажигается, оживает, но он еще молчит. Чувствует лишь руку на своем плече. – Что ты с собой сделал? – подросток громко выдыхает и проводит теплой рукой под футболкой Питера. – Я себя так успокаиваю. Но не это важно. Зачем ты пришел? Зачем ты пришел через полгода? Я не понимаю. Вы же были так рады, когда упекли меня сюда. И не говори, что это не так. – впервые за все то время, что он тут находится, Питер расслабляется. Ему не хватало Стайлза. – Можешь думать, что я соскучился. Но ты совсем не изменился. Ни капли. Все тот же самовлюбленный волк, коим был раньше. Тебе важно только то, что интересно тебе. Ничего более. – Стилински одергивает руку и разворачивается спиной к вервольфу. Он не боится. Ему обидно. Обидно, что Питер остался таким же. Он ведь надеялся… Надеялся, что Хейл изменится. Мужчина поднимается с лавки и подходит к подростку, укладывая голову на его плече. Стилински берет Питера за руку, и даже не дав тому сказать слова, тихо выдавливает из себя: – Все-таки ты чудовище, Питер. – Но тебе это нравится. – и он был прав. Стайлзу это нравилось и где-то в глубине души он понимал, что Хейл не такой уж и плохой.