Я наконец-то запомнил путь к твоему сердцу

– Ты уже все? – спрашивает Сонгю, подцепив пальцами края ухёновского подноса. Ухён замечает слишком много. Для человека, который, казалось бы, целиком состоит из одних плавных линий, у Сонгю очень сильные руки. На запястье красуется браслет из плетеной кожи. А еще у него пальцы прирожденного музыканта. Пианиста. Или скрипача. Ухён замечает слишком много и ненавидит себя за это. Ведь теперь всякий раз при взгляде на Сонгю он будет думать о его руках, о косточках запястий, о пальцах, смыкающихся вокруг пустой кофейной чашки. – Да, – говорит Ухён. Сонгю забирает поднос. Что ж. Не то что бы Ухён не думал о Сонгю до этого. Прошло уже несколько недель с тех самых пор как Сонгю, вытирая столики, высказался по поводу его книг. Просто на Ухёна никогда раньше не производили такое сильное впечатление сказанные кем-то слова «претенциозный и невыносимо черствый». Сонгю появляется из подсобки с пачкой кофейных зерен подмышкой. Ухён возвращается к книге – Банана Ёсимото на этой неделе. Сонгю посоветовал. Поначалу Ухёна совсем не впечатлила книга, но спустя несколько глав главный герой начал казаться ему на удивление занимательным. – Какие мысли? Сонгю рядом. Ухён помещает закладку между страниц и поднимает глаза. – Остроумнее, чем я ожидал, – говорит он, прикрывая глаза от лучей позднего летнего солнца. На дворе август, скоро начнет холодать, а пока свет наступающего вечера окрашивает все золотом. – И мне нравится Цугуми. Это тоже стало для меня сюрпризом. – Правда? – Сонгю кажется довольным, что в свою очередь радует Ухёна. – Я еле-еле осилил первые две главы, потому что Цугуми создавала впечатление последней мерзавки, но внезапно она стала мне нравиться. Ухён кивает. У него припасена тысяча ответов, но из его уст любой из них покажется слишком пафосным и явно именно тем, что можно ожидать от студента литературного. Его молчание не остается незамеченным. И, к сожалению, Сонгю его неправильно истолковывает. – А, фиг с ним. Извини, не хотел отвлекать, – говорит он, поправляя узел на фартуке. Он делает так, когда нервничает. Ухёну не нравится, что он знает об этом. – Я просто хотел сказать, что если тебе понравится, почитай «Кухню». Я думаю, что она лучше. – Хорошо, – говорит Ухён. Он должен был сказать «все в порядке» или «ты меня не отвлекаешь» или даже что-нибудь посмелей вроде «когда ты заканчиваешь работать? мы могли бы поговорить, если хочешь», но вместо этого он говорит «хорошо». Сонгю улыбается и уходит. А Ухён чувствует себя идиотом. Что ж. Ухён появляется в следующий выходной и роняет на стойку экземпляр «Цугуми», тем самым пугая Сонгю, и говорит: – Ты мудак. К чести Сонгю, ему хватает секунды, чтобы понять, о чем идет речь. – Ты плакал, – говорит он с улыбкой, от которой его глаза превращаются в полумесяцы. – Я рыдал. Если скажешь, что ты не плакал, значит, у тебя нет сердца или ты лжешь. А я уверен, что ты не бессердечный. Что-то теплое разливается в ухёновской груди, но выражение лица не меняется. – Поверить не могу, что ты не предупредил меня. – И испортил концовку? – Сонгю поднимает брови. – И что за человеком я стал бы? – Хорошим человеком, – отвечает Ухён. – Не мудаком. Сонгю лишь смеется и убирает свою книгу под стойку слишком быстро, чтобы Ухён успел заметить. Ухёна пугает сам факт того, что его посещают такие мысли. – Но все обошлось, – говорит он. – Видимо, поэтому ты и вернулся. – Ну, типа того, – говорит Ухён, умалчивая про еще одну причину – улыбку Сонгю, на которую он окончательно и бесповоротно запал. Сонгю издает довольный звук, напоминающий вздох. – Ты прочитал «Кухню»? – спрашивает он. – Эм, хотя, наверное, это даже для тебя быстро. Собираешься читать? – Она на очереди, – говорит Ухён. – После парочки других. – После чего? – После «На дороге». Будучи студентом литературного, я чувствую себя морально обязанным, – говорит Ухён. – И «Детей из камеры хранения». Думаю, что я прочитал маловато японской популярной литературы эпохи постсюрреализма, чтобы что-то из нее вынести. – Ты собираешься читать «На дороге»? – спрашивает Сонгю. – Добровольно? Никто не стоит с ружьем у виска? Сроки поджимают? Неужели курсач? – Видимо, я мазохист. Сонгю пожимает плечами. – Дай мне знать, что думаешь, – говорит он. – Будет странно, если тебе понравится, учитывая, что «Над пропастью во ржи» ты невзлюбил. И снова это тепло в ухёновской груди. Глупо, но Ухёну приятно, что Сонгю помнит, что ему не понравилась «Над пропастью во ржи». – Кто знает, может, я удивлю тебя, – говорит он, и Сонгю улыбается в ответ. Мягко говоря, Ухёну приходится не по душе «На дороге», на что Сонгю отвечает «я же говорил», а «Дети из камеры хранения» вызывают у него смешанные чувства, с этим Сонгю более или менее соглашается. – Как-то раз я писал по ней научную работу, – говорит Сонгю. Он впервые прекращает вытирать столы и подтаскивает к Ухёну стул. Ухён не уверен, что это может сойти за победу, но по ощущениям похоже на нее. – Настрочив двадцать три страницы аргументативного эссе, я так и не смог решить, понравилось мне или нет. Но мне кажется, что Мураками такой – я про Рю, а не Харуки. Ты либо чутка в замешательстве, либо чутка не в себе. Сонгю сидит, задумчиво нахмурив брови и уперев локти в стол. Он не смотрит на Ухёна, поэтому Ухён смотрит на него. – В основе массовой культуры лежит декаданс, – говорит Сонгю. – Мы постоянно жаждем чего-то нового; знаешь, шинсаннё, грумин-чок. Я хочу сказать, что Мураками писал в 70ых, но я думаю, что он как бы предвидел, какое будущее нас ожидает. Поэтому не очень приятно читать. Это как увидеть собственное отражение и испытать к нему неприязнь. Ухён делает глубокий вздох. – Сонгю, – говорит он. Он почти уверен, что если сейчас ничего не скажет, то не скажет уже никогда. Ухёна никогда нельзя было назвать смелым, но безрассудности ему не занимать. – Когда ты освободишься? – А? – Сонгю смотрит на Ухёна и моргает. – Я? – Ага. – Эм. Вечером, часов в 9. А что? – Собеседник из тебя умнее и приятнее всех, кто ходит со мной на литературу. Давненько мне не хотелось вмазать, слушая про Мураками. – говорит Ухён. Оглядываясь в прошлое, он думает, что, формулировка, может, была и не самой удачной, но ничего уже не изменить. Тем более это правда. Сонгю смеется. Он выглядит удивленным, но не отказывает. Ухён думает, что это хорошо. – Хорошо, – говорит он. – Есть будем? Через пару кварталов есть манду ресторан, где я бываю. – Звучит отлично, – говорит Ухён. Они сидят в манду ресторане до двух ночи. Ухён столько манду и в жизни-то не видел, сколько съел; они оба навеселе. Даже будучи не особо трезвым, Сонгю отличается умом и проницательностью. А еще вопреки ухёновским ожиданиям, он гораздо забавнее. Хотя нельзя сказать наверняка, за что из этого нужно благодарить соджу в его крови. Они бродят по улице, а Сонгю до сих пор вещает о Мураками – на этот раз о Харуки – и о человеке, который принимал близко к сердцу нелестные отзывы Сонгю о его произведениях. – Послушай, – говорит Сонгю, обвивая пальцами ухёновское запястье. – Я не говорю, что он мне не нравится или что-то в этом роде – он хороший писатель. Короче, я просто думаю, что он не сможет написать нормальную концовку, даже если от этого будет зависеть его жизнь. Но каждый раз, когда я говорил об этом, Чунхо так обижался. Бывало даже, что мы все время спорили, на самом деле, он первый начинал инси… ини… инсинуировать что, я понятия не имею, о чем говорю, потому что я бросил универ, не то что бы это имеет какое-то к этому отношение... – Осторожно, – говорит Ухён, оттаскивая Сонгю от кучи мусорных мешков, которые вот-вот должны увезти. – Спасибо, – говорит Сонгю. – Все равно вышло так, что мы расстались из-за Мураками. Я имею в виду, что дело было вовсе не в Мураками, а в том, что он был слишком много возомнившим о себе говнюком и не мог принять мнение, отличное от его, но началось все с Мураками. Господи, это самая ужасная история, что мне доводилось рассказывать. Не понимаю, почему ты до сих пор не врезал мне, а все еще слушаешь. Но Ухён до сих пор пытается переварить информацию о расставании, и как снег на голову на него обрушивается осознание: Сонгю встречается с парнями, ну или, по крайней мере, встречался раньше. И о том, что это значит. – Ухён? – говорит Сонгю. – Все в порядке? Ты так серьезно сейчас выглядишь. У Сонгю определенно проблемы с шипящими согласными, когда он пьян. Это до того мило, что Ухёну хочется вжать его в стену ближайшего здания – ресторанчика с осьминогами что рядом – и поцеловать. Но он пьян, и это будет неразумно. – У меня с бывшим было то же самое, – вместо этого говорит он. – Разница лишь в том, что на месте Мураками была Эмили Дикинсон. И именно он бросил универ. – Неучи, – мрачно отзывается Сонгю. Их пути расходятся у станции метро. Ухён неровной походкой направляется домой. В этот час метро практически пустует, поэтому он расслабляется и, подперев затылком окно вагона, предается думам. Но Сонгю. Сонгю, и Ухён чувствует себя глупым влюбленным школьником. Ну, если подумать, это не так уж далеко от истины. Когда Ухён добирается до дома, Дону уже спит. Он переодевается и падает на кровать, изо всех сил стараясь не думать о Сонгю, его улыбке, его голосе, его чертовом языке, запуская руку в пижамные штаны. Не помогает. Ухён кончает с задавленным в горле именем Сонгю, думая, что он влип по самое не хочу. – Я прочитал «Кухню», – говорит Ухён, оказавшись в кафе в следующий раз. – Она лучше, чем «Цугуми». Хотя я думаю, что Юити мне понравился меньше Микагэ. Это странно? – Я бы не назвал это странным, – отвечает Сонгю. Он откидывается на спинку стула напротив Ухёна. На деревянной поверхности его руки выглядят большими и надежными. Ухёну пора перестать замечать такие вещи. – Мне тоже она больше понравилась. Вообще, знаешь, мне нравится рассуждать о сложностях отношений. Насколько сильно отношения Микагэ с Юити изменили ее, открыв глаза на мир. Я часто принимаю отношения как должное, поэтому… Одна из коллег Сонгю, красивая девушка с длинными волосами, зовет его по имени, и он поднимает взгляд. – Прости, – говорит Сонгю. – Еще секунду. – Не спеши, – говорит Ухён. Вечер четверга. Кафе переполнено: студенты и старшеклассники тайно тратят свои карманные деньги на сладкие кофейные напитки. Чудо, думает Ухён, что Сонгю нашел время поговорить с ним. Должно быть, они по уши в заказах: красивая девушка не упускает возможности одарить Сонгю недовольным взглядом. Ухёну нравится думать, что причиной тому он. Ухён должен готовиться к семинару по трансгрессивной литературе, но вместо этого он наблюдает за Сонгю. За все то время, что Ухён сюда приходит, он выучил жесты Сонгю: как он тыльной стороной ладони отбрасывает волосы с глаз, как кусает нижнюю губу, когда думает. Как вежливо и отстраненно улыбается, когда общается с клиентами, и как ослепительна его улыбка, когда она искренняя, тогда его глаза сразу становятся полумесяцами. Ухён чувствует себя психом из-за того, что видит такие вещи, что они его привлекают. Удивительно, что Сонгю вообще помнит его имя. – Извини, – говорит Сонгю, вновь появляясь у ухёновского столика. Ухён сопротивляется желанию напомнить, что Сонгю на работе, и ему не платят за разговоры о литературе со студентами. – На чем мы там остановились? – Ты принимаешь свои отношения как должное, – говорит Ухён. Он ногой подталкивает стул, стоящий напротив, жестом призывая Сонгю сесть. Он садится. – Верно. Ну да, так и есть. Так что мне было интересно читать эту книгу. Она привела меня к мысли, что мои отношения могли сильно изменить меня без моего ведома. – Сонгю облокачивается на стол и подпирает рукой подбородок. – Я слишком много говорю о себе. А что ты думаешь по этому поводу? – Вообще, я подумал, что из Юити вышел бы хороший бойфренд, – говорит Ухён прежде, чем может струсить. – Я имею в виду, даже если не принимать во внимание то, что он дал ей убежище и новый дом, что само по себе серьезно, не пойми меня неправильно. Но, в конце концов он стал для нее домом во многих смыслах, а это дорогого стоит – стать опорой для кого-нибудь. Сонгю чуть склоняет голову, одаривая Ухёна любопытным взглядом. – Хороший бойфренд для Микагэ или вообще? – интересуется он. Ухён думает, что понимает вопрос, который Сонгю не озвучивает. – И то, и другое, – отвечает он. – Вообще. Я не имел бы ничего против парня, который в любое время дня и ночи разрешал бы мне хозяйничать на своей кухне. Тупик. Вот и всё, правда раскрыта. Чересчур поздно доходит до Ухёна, что вероятно Сонгю и не помнит, что рассказывал ему о бывшем, у которого были непоколебимые убеждения относительно Мураками. Возможно, Ухён только что совершил ошибку: выражение лица Сонгю абсолютно нечитаемое. Он открывает рот, чтобы сказать что-нибудь еще, но его прерывает появление очередного коллеги Сонгю. В этот раз это парень с короткими темными волосами и бейджиком с именем И Ховон. – Заканчивай-ка флиртовать и возвращайся к работе. В противном случае Сою-нуна оторвет тебе голову, – извещает он Сонгю. У него приятный голос и пусанский акцент. Или может, Ухён так думает, потому что Сонгю обвинили во флирте. – Она часа два уже придирается ко мне из-за этого. С тебя сорок банок пиваса. Сонгю давится и покрывается румянцем красивого алого оттенка. – Отправляйся восвояси, Хоя, – говорит он резким от смущения голосом. – И скажи Сою не совать нос в чужие дела. Ухён очень осторожно говорит: – Ну, формально, тебе не платят за разговоры о литературе со мной, так что… эм, передай Сою мои извинения? Ховон-Хоя окидывает Ухёна взглядом и расплывается в простодушной и удивительно озорной улыбке. – Так ты Ухён, – говорит он, слегка кивнув, – Приятно наконец познакомиться. Наслышан о тебе. – Я убью тебя, – говорит Сонгю, поднимаясь и хватая Хою за завязки фартука. Хоя машет Ухёну, пока Сонгю оттаскивает его прочь. Ухён машет в ответ и озадаченно улыбается. Он не хочет искать скрытые смыслы. Но именно это и он делает. И поэтому в попытке избежать этой мысли он с головой зарывается в «Лолиту» и не отрывается, пока не звонит Дону, который говорит, что он опаздывает на встречу. – Я думаю, – говорит Дону, выслушав про все ухёновские неприятности, наевшись до отвала барбекю и выпив несколько бутылок пива и соджу, – То, что у него не возникло желания придушить тебя, пока ты болтал обо всей этой чепухе, впечатляет больше чем то, что он помнит твое имя. Ухён неожиданно вспоминает, что Дону учится на хореографии и скорее всего не брал в руки книжку с тех самых пор, как закончил обязательную программу на втором курсе. – Что, так сложно поверить? Может быть, ты ему просто нравишься. Знаешь, иногда люди любят общаться с людьми, у которых с ними похожие интересы. Ухён бросает в Дону салфеткой. – Ты не понимаешь, – говорит он. – Он такой неземной, потрясающий. И умный, да блять он бросил универ и все равно лучше меня разбирается в прозе и поэзии. Это же невероятно сексуально, на самом деле… – Ладно, ладно, – говорит Дону и поднимает руки вверх, призывая к спокойствию. – Так что, ты хочешь заняться с ним сексом, но не знаешь, хочет ли он того же? – Не совсем, – нет, суть-то в этом, – Я просто не понимаю, – наконец говорит Ухён, гоняя кусочек кальби по тарелке. – Хоя, его товарищ по работе, обвинил его во флирте со мной – не то что бы что-то такое было – и он так смутился. Но я не могу сказать, что за этим стояло: «фу, я не флиртовал» или «зачем ты спалил меня, теперь он в курсе, что я заигрывал». Пауза. – Погоди-ка, – говорит Дону. – Хоя – его товарищ по работе? И Ховон? – Что? – Ухён поднимает глаза. – Ты его знаешь? – Мы вместе ходим на современную хореографию, – он опускает палочки и откидывается на спинку стула, как никогда задумчиво рассматривая Ухёна. – Мы довольно-таки близки. Слушай, да ты болван. Нам Ухён, больше никаких советов от меня не получишь. Все в твоих руках. – Эй, подожди, – протестует Ухён, когда Дону встает, чтобы заплатить. – Подожди, хён! Ты не можешь… подожди, хён! Сонгю сидит за стойкой и читает «Маленького принца», когда Ухён появляется в кафе в следующий раз. Это так мило, ведь это любимая книга Ухёна. Он думает, что он точно немного идиот, раз находит привлекательность даже в этом. Мгновение он лишь наблюдает, а затем прочищает горло. Сонгю подпрыгивает, захлопнув книгу, и деланно хмурится, заметив, что это Ухён. – Ну ты и засранец, – говорит он. – Ты меня до смерти напугал. Я уж подумал, что получу по шее от босса. – В таком случае, тебе не стоит так увлекаться, – подначивает Ухён. – Читаем детскую литературу, да? Сонгю опускает взгляд на обложку и слегка краснеет. – Это не детская литература, – говорит он практически защищаясь. Ухёну нравится и это. – Может, она и позиционируется как детская, но… ты же должен знать, разве это не твоя любимая книга? Внезапно. Похоже на запрещенный прием. Ухён моргает. – Откуда ты знаешь? И почему Сонгю так прелестно краснеет. – Ты как-то упоминал, – говорит он. – Рассказывал об учителе литературы, который не разрешил тебе сделать по ней проект в старшей школе. – Точно, – говорит Ухён. – Потому что он считал эту книгу детской несмотря на то, что я привел академические источники, доказывающие обратное. Я до сих пор из-за этого расстроен. Он качает головой, затем смотрит на Сонгю, который, кажется, избегает его взгляда. – Удивительно, что ты помнишь об этом. Сонгю ничего не отвечает. Наверное, ему нечего сказать. У Ухёна такое ощущение, будто они балансируют на грани, может, Ухён пригласит Сонгю на ужин или скажет ему, что он красивый. Или что-нибудь другое, в равной степени несуразное, безрассудное и недопустимое. – Сонгю, – начинает он. – Слушай, я… – одновременно с ним говорит Сонгю. Они медлят, не спуская друг с друга глаз. Ухён не может сдержать улыбки. – Продолжай, – говорит он, но Сонгю лишь мотает головой и широко улыбается. – Говори, какой хочешь кофе или дай мне почитать, – говорит он, прижимая палец к месту, где соединяются страницы. Жутко сексуальный жест. Ухёну пора прекратить зацикливаться на каждой мелочи. – Я не читал ее, а сейчас как раз на интересном месте. – Ты никогда не читал «Маленького принца»? Поразительно. Ухёну хватит одного пальца – теперь уже двух – чтобы сосчитать количество раз, когда он упоминал книгу, которую Сонгю не читал. – Никогда, – говорит он. – Так что делай заказ и сваливай отсюда. Ухён заказывает латте, который получает в рекордное время, и, намереваясь, наконец, закончить с поэзией, как обычно устраивается за столиком у окна. Через два часа Сонгю опускается на стул напротив него и кладет «Маленького принца» на стол. – Да уж, весьма угнетающий выбор любимой книги, – в голосе сквозит почти обвинение. – Чья бы корова мычала, – говорит Ухён. Он загибает край страницы и опускает книгу на стол. – Разве не ты говорил, что твой любимый поэт – Сикэн? – Слушай, это… дело не в этом, – вздыхает Сонгю. – Я просто сказал. Меня так расстроила эта книга, но я даже не могу объяснить почему. Мне такое в новинку. – Почему? – спрашивает Ухён. – Потому что он умирает? – Да, наверное. И из-за того, что просто… кажется, в итоге никому из них не досталось то, что им нужно или что они заслужили. Словно все усилия, любовь и работа пропали впустую. Сонгю откидывается на спинку стула, хмуря брови. Взгляд Ухёна падает на линию, что образует его брови, и он влюбляется еще больше. – Мне понравилось. Вообще-то, очень понравилось, но книга приводит в уныние. – Хотя главное-то в чем, – говорит Ухён. – Я люблю эту книгу потому что, в конце все получили ровно то, в чем нуждались. Роза научилась быть скромной, а еще любить. Принц узнал, что даже если в мире полно возможностей, ты все равно можешь любить одного человека больше всех. А летчик узнал, что даже в маленьких вещах есть сила. Мне кажется, что смысл в этом. Сонгю не сводит от него глаз. Ухёну неожиданно для себя становится неловко под силой его взгляда. – Посыл этой книги заключается в том, что общая картина не умаляет значения ее составляющих, – продолжает он. – Принц обеспокоен тем, что море таких же цветов затмит красоту его цветка, но, в конце концов, он осознает, что даже среди миллиона других, он видит только его. Все, чему он учится по пути, приводит его к этому. Например, человек, считающий звезды и умеющий лишь считать, но не способный ценить красоту своих собственных звезд, или фонарщик, который день изо дня просто зажигает фонарь, совсем не замечая ни заката, ни рассвета. Именно в этом уроке он и нуждался, верно? Что даже в маленьком ты можешь черпать силу. И змея тоже – тоньше королевского пальца – но это не лишает ее силы. Принц – тоже маленький – но все же он сильно влияет на жизнь летчика. Я думаю, что автор пытался донести именно это: ценить эти крошечные, но обладающие силой вещи, потому что они играют в твоей жизни большую роль несмотря на то, что таких, как они, миллионы. Ухён, наверное, никогда не говорил за раз больше, чем сейчас. Он замолкает, уставившись в стол перед собой. Он не уверен, что хочет поднять глаза на Сонгю. Он не уверен, что хочет узнать, что думает Сонгю о его маленькой тираде. – Эта книга вызывает у тебя много чувств, – наконец говорит Сонгю. Краем глаза Ухён замечает, как пальцы Сонгю впиваются в край стола до побелевших костяшек. Ухён находит привлекательным даже это, он думает, что это чересчур глупо. – Ухён. Позволь мне угостить тебя ужином. Ухён настолько быстро вскидывает голову, что аж в шее что-то защемляет. – Ай, – говорит он, потирая шею. – Что? – Я хочу пригласить тебя, – говорит Сонгю. Он смотрит на Ухёна, но не совсем в глаза. Может, на переносицу. До Ухёна вдруг доходит, что Сонгю нервничает. – Если ты свободен. – Я свободен, – говорит Ухён. Его рот явно работает отдельно от мозга, который до сих пор обрабатывает информацию о нервничающем Сонгю и вцепившихся в стол кончиках пальцев. Сонгю нервничает. Определенно, все когда-то случается в первый раз. – Тогда в субботу, – говорит Сонгю, наконец, заглядывая в глаза Ухёну. По его улыбке можно сказать, что ему наверняка нравится то, что он там видит. Настоящая улыбка, хотя и есть в ней доля нерешительности. – Суббота подойдет? – Идеально, – говорит Ухён. Ему в какой-то степени сложно обсуждать приглашение Сонгю. На свидание. На ужин. Свидание. – Мне нужно что-нибудь надеть? Эм, что-нибудь особенное. Полагаю, одежда в общем требуется. – Спорный вопрос, – говорит Сонгю. Ухён давится латте. – Не выряжайся. Джинсы подойдут. Пребывая в полной уверенности, что он непременно проведет целый час, выбирая наряд, Ухён кивает. – Хорошо, – говорит он. Он пытается сказать небрежно, а в итоге выходит как-то нетерпеливо. – Тогда где? – Мм, – Сонгю кусает губу – Ухён ненавидит свою жизнь. – В полвосьмого. Возле U-Plex. Найти совсем не сложно, – он снова улыбается, а ухёновский желудок ухает куда-то вниз. Его так тянет к этому нелепому парню с широкой улыбкой и сильными руками. – Отлично! Это свидание. Увидимся. – Именно, – повторяет Ухён. – Свидание. – Я думал, что он тебе нравится, – говорит очень растерянный Дону, когда в субботу днем получает звонок от паникующего Ухёна. Глуповато как-то, учитывая, что последние серьезные отношения Дону закончились еще в старшей школе. – Разве ходить на свидания с людьми, которые тебе нравятся, плохо? – Как правило, нет, – говорит Ухён. – Но тут другой случай. – Почему? – Потому что мне до него как до луны и у меня нет одежды, в которой я не буду выглядеть как голозадый студент… В трубке раздается нетерпеливый шум. – Ты и есть голозадый студент. И я более чем уверен, что он уже в курсе, что твой гардероб по большей части состоит из джинсов да вычурных свитеров. Ой, надень уже хоть что-нибудь. И перестань так много об этом думать. Все идет наперекосяк, когда ты чересчур заморачиваешься. Ухён тяжело вздыхает, опускаясь на краешек кровати. – Не сглазь меня, – хнычет он, вперив взгляд в пятно на ламинате. – Хён… – Я не стану давать тебе советы касательно личной жизни, – говорит Дону. – Одевайся. Отправляйся к метро. Иди на свидание. Это не сложно. Все, я отключаюсь. В конце концов, Ухён натягивает джинсы, футболку и свитер. Одежда свежевыстирана, и только этим она отличается от той, что он обычно носит. Он на месте за пять минут до назначенного времени, что ему не свойственно, а ладони мокрые от пота, что совершенно не удивительно. Действительно глупо. Словно у него не было свиданий: он встречался с множеством девушек и парней из университета, но ни от кого из них никогда его желудок не завязывался узлом. Сонгю стоит рядом со скульптурой у U-plex. Ухён на миг застывает на пешеходном переходе, чтобы взглянуть на него. Он только один раз видел Сонгю без фартука, но он тогда был пьян, так что это вряд ли считается. Но Сонгю выглядит хорошо, в том смысле, что сам даже не осознает своей привлекательности. Он обладает каким-то естественным очарованием. Ухён всегда завидовал таким людям. Сонгю проверяет свой телефон. Спустя несколько секунд он делает это снова. Ухён не может противостоять потоку чувств, который захлестывает его, когда он понимает, что Сонгю тоже находится в предвкушении их встречи. – Привет, – говорит он, когда Сонгю отрывается от телефона и замечает его. – Ты же недолго здесь стоишь? – Минут пять, – отвечает Сонгю. Выходит, он пришел на десять минут раньше. Ухён ликует, мысленно исполняя победный танец. – Эм, ну… пошли? Сонгю приводит Ухёна в ресторанчик, спрятанный на одной из многочисленных неприглядных улочек. Проходя мимо, Ухён никогда бы даже не обратил на него внимания. – Ты был здесь раньше? – спрашивает Сонгю, придерживая дверь для Ухёна, когда они заходят внутрь. Ухён отрицательно качает головой. – Я никогда даже не замечал. – Неудивительно, это как бы…, – Сонгю с улыбкой качает головой. – Ну, ты знаешь. Но во всей Корее не сыскать кальбитана лучше. Сто процентов. Я подумал, что для такой холодной погоды, как сейчас, это место хорошо подходит. При мысли, что Сонгю пытается добиться его одобрения, Ухён расплывается в улыбке. – Звучит отлично, – говорит он, ожидая дальнейших указаний. Они оказываются в дальней части ресторана, около кухни, вдали от основного скопления людей. Мило и почти уединенно – насколько это вообще возможно в таком ресторане – и уютно. В воздухе витает аромат мясного бульона и говядины. – Часто здесь бываешь? – спрашивает Ухён, осматриваясь. Ресторан не похож на место, в которое можно просто по-быстрому забежать. – Ага, можно и так сказать, – отвечает Сонгю. Такое ощущение, будто он не знает, куда деть руки: он то кладет их на стол, то сплетает вместе, то сидит на них. – Однажды меня привел сюда друг, и теперь я хожу сюда. – Такая реклама сойдет, – официант ставит на стол бутылку соджу и два стакана, Ухён поднимает на него глаза, затем переводит взгляд на Сонгю. – Мы же не заказывали… – За счет заведения, – говорит официант, улыбаясь сперва Сонгю, а затем Ухёну. – Кальбитан, Сонгю-я? Сонгю-я? Одними губами говорит Ухён. Сонгю заливается краской и кивает. Официант уходит на кухню. – Ты мог бы смело сказать «я частенько тут бываю», – говорит Ухён, изображая кавычки. – Как же часто нужно здесь появляться, что тебя уже в лицо тут знают, а? Оттенок красного, который приобретает лицо Сонгю, жутко привлекательный. – Ну ладно, возможно, чуть чаще, чем частенько, – говорит он. – Я просто… подумал, что будет хорошо… Ухён смеется. – Да я просто прикалываюсь, – говорит он, вытягивая руку, чтобы погладить лежащую на столе руку Сонгю. У него сухая теплая кожа, и пальцы Ухёна задерживаются на ней чуть дольше положенного. – Я рад, что хотя бы в качестве еды можно не сомневаться. – На случай если свидание со мной пройдет не очень? – говорит Сонгю, наконец, смотря Ухёну в глаза. От смеха его глаза превращаются в два маленьких полумесяца. Ухён тяжело сглатывает и гадает, каким образом он переживет ночь. Одна вещь, которая, думает Ухён, никогда не перестанет его поражать, заключается в том, что Сонгю всегда есть что сказать. Он встречался с людьми, которых знает лучше, но даже тогда в разговорах были паузы, когда каждый пытался придумать что-нибудь остроумное в ответ. Но с Сонгю все по-другому. Они просто сидят и болтают, и в Сонгю сочетается все: он забавный, умный, а еще внимательный. И Ухён далеко не впервые задается вопросом, каких богов ему благодарить за возможность вот так сидеть и смотреть, как смеется Сонгю. Они поздно выходят из ресторана и бесцельно бродят по улицам, беседуя обо всем: в основном, о литературе, но еще о музыке, учебе, о сравнительных достоинствах изучения английского в школе. В какое-то мгновение Ухён понимает, что любуется Сонгю в свете фонарей: на несколько мгновений его профиль отчетливо проступает на фоне сияния. Красота Сонгю совершенно скромна и непритязательна. Ухёну хочется его поцеловать. Он так же сильно хочет его поцеловать, как той ночью несколько недель назад, когда Сонгю разразился пьяной тирадой о Харуки Мураками и практически навернулся из-за мусорных мешков. Как же глупо, что Ухён находит в этом воспоминании свою прелесть. Наконец они останавливаются у многоэтажного дома, и в животе Ухёна что-то переворачивается, когда до него доходит, что это дом Сонгю. – Я тут живу, – говорит Сонгю, окидывая взглядом здание, и снова поворачивается к Ухёну. В витрине ближайшего магазина висит вывеска с рекламой сигар, окутывающая Сонгю голубым светом. – Было… было классно. Весело. Мне понравилось. – И мне, – говорит Ухён. Он хочет поймать запястья Сонгю, притянуть его и, обхватив ладонями его лицо, поцеловать. Но он не настолько смелый, поэтому ничего не делает. – Мы должны как-нибудь повторить. – Обязательно, – соглашается Сонгю. Он не двигается, просто смотрит на Ухёна взглядом, который невозможно разгадать. – Ухён, – говорит он низким голосом. Одна из его рук дергается в его сторону, будто он хочет протянуть ее, но не решается. – А? – так тихо, что едва слышно. Ухён сглатывает, смотря на Сонгю и гадая, действительно ли можно утонуть в чьих-то глазах. Если кто и понимает авторские метафоры, то этим человеком является Ухён, но почему-то при взгляде на Сонгю она становится буквальной. Сонгю долго не произносит ни звука. – Не хочешь зайти? – наконец говорит он. Где-то на задворках сознания и ниже, за грудной клеткой, Ухён знает наверняка, о чем спрашивает Сонгю. Не о том, есть ли у Ухёна желание зайти, а именно хочет ли он зайти и отдаться во власть рук и губ Сонгю, хочет ли он зайти и дать Сонгю раздеть себя. Хочет ли он… До этой минуты Ухён понятия не имел, насколько сильно он хочет. – Хочу, – говорит он тихо, но отчетливо. – Хочу. Сонгю целует его в лифте, оттесняя в угол и прижимая одну руку к его подбородку, а другую – к изгибу, где шея переходит в плечо. Сонгю целует его самозабвенно, словно нет пути назад, и Ухён целиком и полностью теряется в этом: он поднимает руку и обхватывает локоть Сонгю, другой обвивает его талию чуть выше джинсов и отвечает на поцелуй в надежде, что его поймут. Он хочет. Очень. Сонгю на миг отрывается от Ухёна, чтобы перевести дыхание, а потом снова осыпает его губы короткими нежными поцелуями. – Я захотел поцеловать тебя, стоило лишь тебе сказать, что Пруст был излишне пафосным, – говорит он, ослепительно улыбаясь. Ухён моргает. В пальцах он сжимает ткань рубашки Сонгю. – Так это же вроде наш второй разговор, – говорит он, чуть наклоняясь, будто одной близости будет достаточно, чтобы тот снова его поцеловал. И это срабатывает: Сонгю наклоняется и вновь его целует. Когда они отстраняются, Сонгю просто говорит: – Я знаю. Что-то ударом отзывается в ухёновском животе. – Так все это время, – говорит он. Его рука пробирается к пояснице Сонгю и устраивается там, притягивая его ближе. – Я хотел поцеловать тебя после того, как ты в первый раз спросил, какой кофе я хочу, так что не мне судить. – И правда, – соглашается Сонгю и снова его целует. Они даже не включают свет, когда после трех неудачных попыток открыть дверь оказываются в квартире. К тому времени Ухён уже без свитера и, когда дверь за ними закрывается, он льнет к Сонгю сильнее, чтобы еще раз поцеловать. Его руки прижимаются к теплой коже спины. – Что мы делаем? – спрашивает он. Вопрос лишь на половину риторический. – Все что хочешь, – говорит Сонгю, пропуская сквозь пальцы волосы Ухёна. – Все что хочешь. Ухён колеблется, поднимая взгляд на Сонгю. Они близко-близко, и с этого угла Ухён прекрасно видит глаза Сонгю, в которых плещется желание пополам с нерешительностью. Словно он не уверен, куда идти, и хочет, чтобы Ухён показал путь. – Доводи до конца или не делай вовсе, – предлагает Ухён, наклоняясь для очередного поцелуя. На то, чтобы избавить друг друга от одежды, уходит много времени, потому что они ведут себя так, словно у них в запасе времени вагон и маленькая тележка. И это восхитительно, признаться, Ухёну в новинку то, как Сонгю досконально исследует его тело: не спеша поглаживает кончиками пальцев открывающиеся участки кожи, очерчивая языком ухёновские ключицы, а пальцами – пресс. А Ухён изучает тело Сонгю: проводит пальцами вверх по позвоночнику, по выступающим частям лопаток, а затем круговыми движениями обводит бедренные косточки прямо над поясом его джинсов. – Мне нравится, – ни с того ни с сего говорит Ухён. Он расстегивает ремень Сонгю, прижимаясь губами к его подбородку. – С тобой. Это… это хорошо. – Да? – вздох застревает у Сонгю в горле, когда Ухён тянет вниз молнию на его джинсах. – Я… рад. Я…, – запинается он. – Ты мне очень сильно нравишься. – О, – только и говорит Ухён. Он допускал, что Сонгю, ну, что он хоть чуть-чуть интересует Сонгю. Но услышать это своими собственными ушами… И Ухён мигом краснеет, утыкаясь лбом в плечо Сонгю, чтобы спрятать румянец. – Ты мне тоже очень сильно нравишься. – Хорошо, – даже видеть не нужно, чтобы понять, что Сонгю улыбается. – Тогда давай… – Да, – соглашается Ухён. – Давай. Они занимаются сексом на кровати Сонгю, которая представляет собой матрац, приткнувшийся в углу единственной комнаты, и они не разбирают постель. Ухён думает, что они потом с этим разберутся, а пока он способен думать лишь о Сонгю: о его голосе, пальцах, тяжести его тела, вжимающего Ухёна в подушки. Он поднимается, обвивая пальцами шею Сонгю, и когда Сонгю толкается в него, их глаза встречаются. Во взгляде так и сквозит возбуждение. – Ты как? – спрашивает Сонгю, оказываясь внутри полностью. Ухён обвивает ногами бедра Сонгю, подталкивая его вперед, чуть глубже. – Определенно хорошо, – удается ему сказать, откидывая волосы с лица Сонгю. – Определенно. – Скажи мне, если… Ухён обрывает его. – Сонгю, – говорит он. – Проблемы будут только в том случае, если ты не прекратишь болтать. Сонгю прячет улыбку в ухёновском плече и слушается. К тому времени как они падают друг на друга, измотанные и совершенно обессиленные, кромка сеульского неба окрашивается в голубой. Ухён проводит рукой по мокрым спутанным волосам Сонгю и устало смеется. – Вау, – говорит он, чувствуя приятную боль от секса. – Чувак, это гораздо больше того, на что я надеялся, когда ты пригласил меня на ужин. Сонгю елозит и рассеянно целует ухёновское плечо. – И на что же ты надеялся? – спрашивает он. В голосе слышится усталость, и шепелявость проявляется отчетливей. Ухён хочет поцеловать его, провести языком по его зубам. Сцеловать ее. – Ужин. И поцелуй на ночь, если повезет, – вместо этого говорит он. – Ну, – Сонгю выглядывает, зарывшись лицом в подушку. Он выглядит таким смущенным, что никак не вяжется с событиями минутной давности, и наверняка он покрылся румянцем, хотя в тусклом почти предрассветном свете едва ли можно разглядеть. – А если в общем, я оправдал твои ожидания? Ухён смеется и, поддавшись порыву, целует его. – Более чем полностью, – говорит он, когда они отрываются друг от друга. – Выше всяких ожиданий. Он вновь устраивается на подушке, подложив под голову руку, и на миг засматривается на Сонгю. – И все-таки я должен спросить, – говорит он, сглатывая волнение. – Это было на один раз? – Нет, – тут же отвечает Сонгю, обрубая конец ухёновского вопроса. – Не на один раз. Если только ты не хочешь, но я точно… хочу повторения. – Тогда по рукам, – говорит Ухён, переворачиваясь на бок лицом к Сонгю. – Да? – По рукам, – с вымученной, но нежной улыбкой Сонгю подползает ближе, устраивая руку на талии Ухёна. – А теперь спи давай. – Окей, – отвечает Ухён и засыпает.