So Cold

You're so cold Ты такая холодная, Keep your hand in mine Твоя рука в моей. Wise men wonder while Благоразумные люди удивляются тогда, Strong men die Когда сильные умирают...

      Между ними никогда не было не то что любви, даже банальной симпатии в отношениях этих двоих не было места. Их союз – это фикция, их брак – это фикция, всё, что связывает Михаила и Руфь – это фикция. Они погрязли во лжи и жестокости.       За ледяным взглядом Майкла невозможно было различить какие-либо чувства или эмоции, да и его жена физически не могла ничего увидеть после того, как он лишил её глаз. И ей оставалось только чувствовать на себе этот пытливый взгляд, от которого хотелось скрыться, который буквально прожигал насквозь. Михаил был таким холодным. Он врал, и ему было всё равно.       А Руфь уже надоело лгать. Всю свою жизнь она провела во лжи. Ложь, ложь, ложь. Уже осточертевшее мерзкое слово, которое её преследовало, как хищник, по пятам крадущийся за своей жертвой. Руфь опять загнана в угол. И снова приходится врать. Она явно не в любимчиках у Судьбы. Жестокий отец, которого она любила, несмотря на всё, что он творил и заставлял делать её, был единственным мужчиной, которого она по-настоящему и безоговорочно любила. И всё же, что ни говори, ей нравилось пытать, но так не могло продолжаться вечно. Она убила Аластара и подалась в бега. И с этого момента Руфь начала лгать по-крупному.       Она спряталась под именем Флоренс Остин. Но от кого Руфь пыталась убежать? От правосудия? Или от себя самой? Во всяком случае, последнее ей явно не удалось. Кровь на её руках не отмыть никакими средствами, как бы Руфь не старалась спрятаться за профессией психолога. Она – палач. И это нельзя забыть или оставить, когда-нибудь ей доведётся убить снова. И это «когда-нибудь» уже очень близко, ведь потенциальная жертва стоит сейчас перед ней.       Её фиктивный муж, который вытащил её из панциря, заставляет ещё глубже погрузиться в море вранья, уйти в ложь с головой и захлебнуться ею. Сначала фиктивный брак, затем использование в качестве ложного свидетеля в деле Люка Милтона.       Именно это заставляло Руфь его ненавидеть. Даже не вечные побои, на которые она, кстати, сама и нарывалась, да и к этому она уже давно привыкла. Синяки и ссадины были её спутниками по жизни. Ложь и лишение зрения – вот что стало причиной ненависти. И это не давало Руфь покоя. Она больше не могла вести это жалкое безвольное существование, которое нельзя было назвать жизнью, и на которое она сама себя обрекла, согласившись на фиктивный брак с Милтоном.       И Руфь впервые за всё время, что живёт с Михаилом, настроена настолько решительно, что нет никаких сомнений, только цель, которой ей нужно достичь любой ценой. Даже если придётся переспать с ненавистным мужем. От предвкушения скорого самосуда у неё покалывало кончики пальцев. Рут не нравится эта затея, ей противна даже мысль о том, что этот моральный урод коснётся её тела. Но так нужно. Другой, более удобной возможности может не представиться. «Давай же, пора перестать быть безвольной трусливой идиоткой, хотя бы сейчас!»       Внутренний голос не шепчет, кричит, заставляя подчиниться. Руфь наощупь находит руку Михаила. Проводит лёгким касанием пальцев от запястья до плеча, затем её ладонь ложится на его затылок. – Что ты делаешь? – холодно бросил Михаил, но не отстранился.       Стоит, как каменное, – точнее сказать ледяное, – изваяние, даже не шелохнётся. Руфь знает, что он смотрит на неё. Чувствует. И в сознании видит эти глаза. Изумрудные. Как и драгоценный камень, сверкающие, но не живые, бесчувственные. Такие холодные. Женщина едва поборола себя, не отстранилась. Напротив, второй рукой потянулась к ширинке джинсов.       И сейчас она шла на риск. Осуществить свой план или же снова терпеть побои. Выбор невелик, и её судьба вновь оказывается в руках Милтона. Вот чёрт! Даже её план зависит от него. От осознания этого хочется заскрипеть зубами в бессильной ярости.       Наконец Милтон зашевелился, и у Руфи внутри всё сжалось от томительного ожидания, а сердце предательски пропустило удар. Несколько секунд показались целой вечностью. И руки Михаила притягивают жену к его телу. Так резко, что Руфь не успевает сообразить и на мгновение теряется, едва не забыв, что вообще происходит, как чувствует, что губы Милтона яростно накрывают её губы.       Руфь едва сдержалась, чтобы не отстраниться и не начать отплёвываться с брезгливым выражением лица. Просто нельзя было этого сделать. Тогда весь её план накроется медным тазом.       Майкл не может быть хоть немного нежным, особенно по отношению к ней. Это противоречит ему, такому холодному. Руфь остаётся только отвечать на грубый поцелуй с наигранным энтузиазмом, делая вид, что хочет того же, что и фиктивный муж. Опять, ещё одна ложь, очередная.       Его язык исследует рот женщины, а губы подчиняют её себе, не давая перехватить инициативу. Майкл не знал, что она только притворяется. Не только у него были секреты, которые не стоит знать. А она боролась с желанием усмехнуться, уже заранее празднуя свою победу. Азарт захватил Руфь, и она решила, что не позлить мужа будет непростительным грехом. Она нарочно скользнула зубами по его языку, сделав вид, что пытается схватить его. И снова нарвалась. Милтон издал гортанный звук, напоминающий сдавленное рычание, и укусил женщину за нижнюю губу. Руфь почувствовала во рту железный привкус.       Укус был болезненным, поэтому Рут коротко простонала в приоткрытые губы Михаила, сдержав вскрик и ограничившись стоном. Он усмехнулся, и его руки медленно поползли вниз и сжали ягодицы Руфи. Ох, если бы у неё сейчас была возможность, она бы отрезала его цепкие пальцы по одному, медленно, чтобы Милтон на своей шкуре почувствовал, что значит настоящая боль.       Но нужно врать. Холодно, как Майкл, не поддаваясь своим чувствам и убирая их в самый дальний уголок души, оставляя лишь расчётливость и решимость. И Руфь быстро расстегнула молнию на джинсах. С пуговицей всё оказалось намного сложнее, особенно если учесть, что она слепая. Но Михаил даже не пытался помочь. Лишь с усмешкой, которой она не видела, наблюдал за стараниями фиктивной жены. Наконец пуговица поддалась, и Руфь смогла стянуть с Милтона джинсы, через которые он тут же перешагнул.       Мужчина тихо зашипел, когда рука Руфь коснулась его напряжённого члена. Михаил невольно вздрогнул. Секса у него не было давно, поэтому каждое прикосновение как удар розгами по оголённой спине, только приятно до одури. Он даже удивлялся, как у него встал на ту, к которой он относится с презрением, вид тела которой не будоражит кровь, и которая его абсолютно не привлекала. До этого момента.       И Руфь прекрасно это знала. Поэтому его эрекция была для неё маленькой победой, шагом к достижению задуманного. По движению Михаила и негромкому шороху Рут поняла, что он снял футболку и кинул её на пол.       Руфь поднимается на ноги и снова оказывается в руках Майкла. Он быстро расправляется с молнией на её платье, и это не сравнить с тем временем, что потратила его жена в попытках расстегнуть пуговицу на джинсах.       Одежда с тихим шелестом оседает на пол, и Руфь переступает через платье, попутно сбросив туфли на невысоком каблуке. Женщина чувствует себя абсолютно беззащитной. Ей была противна до тошноты мысль об интимной связи с ненавистным мужем.       Михаил бесцеремонно, резким движением привлекая её к себе, расстёгивает бюстгальтер, а затем бросает его на лежащее на полу платье. Небольшая грудь, открывшаяся его взгляду, часто вздымается и опадает в такт учащённому дыханию Рут. Милтон невольно оскалился. Она боится. И её страх всё сильнее подстёгивал его. И, как ни странно, ощущение власти возбуждало не хуже обнажённого женского тела, вызывало безумную эйфорию от осознания того, что он – главный, а она лишь пугливая живая кукла, с которой он может сделать всё, что захочет. И она не посмеет возразить. Не потому, что не хочет, просто не сможет. А если и попытается, Михаил снова покажет Руфь её место.       Милтон уже почти не может терпеть нахлынувшего возбуждения, дело даже не в теле Руфь, а в банальном животном инстинкте, который сложно подавить, да и делать этого абсолютно не хочется. Михаил с лёгкостью освобождается от боксеров, затем стягивает трусы с женщины. – Не упади, – с едкой насмешкой в голосе хмыкает Милтон, чем заслуживает неодобрительный «взгляд» Руфь. – Спасибо за заботу, Майкл, – огрызнулась женщина, избавляясь от последней одежды.       Она почувствовала, как пальцы Михаила с силой вцепляются в её плечи. Она ожидала удара. От этого мужчины вообще чего угодно можно ожидать, даже не угадаешь момент, когда он может хорошенько врезать. В следующий момент Милтон грубо толкает Рут, и она опрокидывается на кровать. Михаил тут же оказывается над ней, грубо и напористо впиваясь в губы, блуждая по её телу беспорядочными прикосновениями, словно желая изучить каждый миллиметр как можно скорее. Руфь едва ли не морщится от его действий. Даже Адаму она не позволяла заходить настолько далеко.       Его руки были тёплыми, но обжигали холодом, как будто к её обнажённому горячему телу приложили ледышку. Руфь вздрагивала, словно от разряда тока. Она елозила под Михаилом, извивалась, но он принимал эти действия за возбуждение, с которым Рут справиться не могла, как и он сам. А на самом деле ей были неприятны эти прикосновения. Когда утрачивается один орган чувств, другие обостряются и начинают действовать лучше.       Руки женщины, до этого обвивающие его шею, скользнули на лопатки, вниз по спине, а затем стали оглаживать торс. Если бы она была обычной женщиной, без физических недостатков вроде фригидности, она бы захотела Михаила, только коснувшись его великолепного тела. Что ж, он мог гордиться. Только не когда рядом с ним фиктивная жена, которая ненавидит его целиком и полностью.       Дождавшись, пока ладони Руфи снова окажутся у него на спине, Майкл стал покусывать и посасывать её шею, оставляя небольшие красные отметины. Она закусывала губу, когда становилось больно, но упорно не издавала ни звука. Даже когда он стал кусать соски, зажимать их между пальцев и оттягивать, она терпела и даже не застонала от весьма болезненных действий, ведь Милтон не задумывался о том, с какой силой он это всё делает. И ему было плевать на ощущения фиктивной жены. Для него важным было лишь удовлетворение своих желаний. А желал он сейчас секса.       Мелодия на звонке телефона заставила Михаила тихо зарычать и оторваться от прелюдий. Это было на руку и Руфь. Когда он перекатился с неё на кровать и потянулся за телефоном, лежащим на тумбочке, она обильно смочила слюной два пальца и, проведя по клитору, протолкнула их дальше, во влагалище, чтобы Майкл не понял, что она абсолютно не испытывает возбуждения.       Рут как раз вовремя перестала это делать. Михаил обернулся. По раздражённому фырканью она поняла, что звонок был не столь важным. А Майкла это разозлило. И эту злость он сейчас выплеснет вместе со спермой, когда, наконец, трахнет эту надоевшую ему рыжую дуру, нарывающуюся на неприятности. Милтон резко оказался между её ног. Проведя головкой члена по клитору, он резким толчком входит в неё.       Он не думал, что внутри этой недотроги так просторно. Но даже Руфь, почувствовав, как его член вбивается в неё, не выдержала и вскрикнула. Это не было возбуждением, нисколько. Даже её стоны, сопровождающие его движения, не были возбуждением. Это ложь. Даже оргазм она изображает, но Милтон даже не обращает внимания на Руфь. Для него сейчас она не существует. Только её тело, такое наигранно-податливое. Он не слышит стонов, не слышит крика, который такой же лживый, как и вся эта затея с сексом. Уши словно ватой заложило.       И, наконец, долгожданный оргазм. Михаил кончил, даже не беспокоясь, может она забеременеть или нет. Он не знал, что это невозможно, да и не хотел знать. Какая разница, если ему и на это плевать? Даже если был бы ребёнок, что бы от этого изменилось? Только вечно орущее маленькое существо, не больше. Отношения к Рут это бы не изменило.       Михаила абсолютно ничего не заботило. Он провёл рукой вверх по лбу и волосам, мокрым от пота. Милтон лёг на спину рядом с Руфь, тяжело дыша носом и шумно сопя. Мужчина даже не смотрел на женщину, а зря. Рут подвинулась поближе к краю кровати. Наощупь нашла за будильником острый осколок от зеркала, которым как-то раз порезала руку. И с того момента решила спрятать, решив использовать как оружие в нужный момент.       Рут проводит по шее ничего не подозревающего Михаила, который лежит, запрокинув голову и закрыв глаза. Всё происходит настолько быстро, что он не успевает даже сообразить, что случилось. Как и Руфь. Словно машинально её пальцы находят место, куда нужно ударить, а в следующий момент осколок вонзается в горло Милтона. Женщина почувствовала, как пальцы измазываются в крови и живо представила, как её руки окрашиваются в алый цвет. Майкл хочет схватить её за запястье, но от шока лишь вцепляется в руку чуть пониже локтя. Следующий удар. Булькающий хрип. Пузыри крови лопаются у мужчины на губах. Жаль, что Руфь не видит этого. Ей бы это зрелище явно пришлось по нраву.       Ещё удар. И ещё. Руфь уже не может остановиться, она исполосовывает его тело, лицо, оставляя глубокие кровоточащие борозды. Майкл уже мёртв. У Рут все руки в крови. Она чувствует эту липкую жидкость на своих дрожащих пальцах.       Взамен утраченного чувства обостряются другие. Она второй раз за сегодняшний вечер это поняла. От Михаила пахнет мускусным мужским запахом, а теперь ещё прибавился удушливый запах крови. Но для Руфи это кажется самым прекрасным ароматом, который она когда-либо чувствовала. Запах крови поверженного врага, запах победы.       Женщина сползает на пол, наощупь находит свою одежду и одевается, постоянно чертыхаясь. На это ушло приличное время. Но Мэг в ближайшее время не зайдёт, она явно слышала стоны и крики, доносившиеся из комнаты, так что пока можно не беспокоиться и не спешить. Наконец, Руфь оделась. Открыв окно, она выбросила окровавленный осколок.       И до женщины наконец, окончательно доходит, что она только что сделала. Рут прикасается к руке Михаила. Такая холодная… Тело начало остывать, такое безжизненное и ледяное. Кровь на её руках не отмыть никакими средствами, как бы Руфь не старалась спрятаться за профессией психолога. Она – палач. И это нельзя забыть или оставить, ей довелось убить снова. И это «когда-нибудь» уже наступило, ведь жертва стоит сейчас перед ней. Бездыханное мёртвое тело.       Руфь оседает на пол и прислоняется спиной к кровати. Женщина даже не знает, что на неё нашло. Она заливается хохотом. Смеётся так заливисто, что будь у неё глаза, из них потекли бы слёзы. Но она всего лишь смеётся, так громко, как только может. Не обращает внимания на скрипнувшую дверь, не обращает внимания на испуганный вскрик Мэг. Руфь смеётся. Это истерика.       Она победила? Или всё же снова осталась ни с чем? Она беспомощна. Она слепа. Ей некуда идти, да и она не видит, куда. Может, стоило оставить этот осколок и заколоть до смерти ещё и себя? Ну уж нет. Не для того она убивала Михаила, чтобы минуту насладиться своей победой над тем, кого ненавидела всей душой. Может, убийство – это очередная фикция, неправда? Вдруг она спит и видит сон? Руфь с остервенением бьёт себя по щеке. Нет. Боль ощутима. Это всё реальность. И она снова заливается истерическим смехом.       А на кровати лежит тело с широко распахнутыми безжизненными глазами. Такое холодное…

Show me how we end it's alright Покажи мне, каким будет наш конец... Всё в порядке! Show me how defenseless you really are Покажи мне, как ты на самом деле беззащитна, Satisfied and empty inside Удовлетворённая и пустая внутри - Well that's all right Что ж, всё нормально, Let's give this another try Давай подарим себе ещё одну попытку.