Knife called lust

Кас остается на ночное дежурство довольно часто, а еще чаще задерживается на работе сверх нормы — даже если этого делать никто не просил. У него это получается как-то само собой: то тут необходимо дописать отчет, то там — проверить улики, то здесь — внимательно изучить материалы дела, и так далее и тому подобное. В конце концов он вспоминает о финале рабочего дня ближе к двенадцати ночи, а затем уже неспешно (куда спешить, и так опоздал) садится в машину и едет домой. Во многом благодаря этой своей вредной привычке Кастиэль увидел, насколько Нью-Йорк бывает тихим, мертвым — те пути, по которым он обычно ездит, ближе к часу ночи чаще всего пустуют, и улочки становятся до жути похожи на декорации к фильмам о постапокалипсисе. В такие моменты кажется, что вокруг — ни души, что людей и правда больше не существует, и никто не будет мешать тебе думать. После работы Кас много о чем думает: о деле, например, о том, что Бобби (вообще-то мистер Сингер, но он обычно бесится, когда его так называют коллеги) тех еще тумаков им выпишет, если протокол не будет написан до завтра, о придурке, которого он с напарником вчера задержал, и еще много о чем другом. Кастиэль знает дорогу, как свои пять пальцев, и спокойно может вести машину хоть с закрытыми глазами, поэтому мыслям отдается сполна. Больше всего его тревожит, что он почти не думает о самом важном — о семье. Он садится за руль и перебирает в голове все на свете — все, кроме Дафны, словно ее и не существует вовсе. Чаще всего Кас этому не придает особого внимания, но, когда его демоны выползают наружу, все становится очевидным — жена его не интересует. Как и их домик на Йель-роуд, как и вопрос о потомстве — ничего. Только работа, преступники и, конечно же, он. Кастиэль сжимает рулевое колесо до боли в костяшках, когда краем глаза снова косится на Дина, сидящего на соседнем сидении и качающего головой в такт музыке. Тот не обращает на его взгляд никакого внимания, хотя Кас уверен, что он его чувствует. На Дине штатское — черная футболка без принтов, штаны военной окраски и тяжелые берцы, почти как у солдат. На воротнике болтаются солнцезащитные очки — последние несколько дней в Нью-Йорке солнечно, так, что глаза уже болят. Дин стучит пальцами по своему колену и неслышно подпевает Джеймсу Хэтфилду. Когда они встают на светофоре, за черным «Фольксвагеном», Кас позволяет себе задержать на Дине взгляд чуть подольше — и этот гаденыш пользуется. Они сталкиваются глазами, и Дин игриво подмигивает. Как подросток, ей-богу, постоянно думает Кас, а у самого по спине мурашки — туда-сюда, туда-сюда. Дин его напарник уже год, разница в возрасте у них небольшая, поэтому и сработались почти сразу, вот только... Красивый он, черт, такой, что в паху все сводит и ладони потеют. Хочется безумно с первой встречи — и это нехорошо, Кас в курсе. Да разве организму объяснишь? Организм — штука такая. Как ему откажешь, когда он почти кричит, что нужно? У Дина глаза — зеленые, волосы русые, кожа смуглая, гладкая, и этих веснушек его — не счесть. И на носу, и на скулах, и на лбу. Они почти не видны в темноте, но вот на ярком дневном свету собираются в созвездия. Кастиэль часто на них тормозит, любуется, пытается сосчитать, да куда там ему. Дин улыбается, показывает белоснежные ровные зубы, и Кас отворачивается, трогаясь с места. Признаться, что Дин Винчестер — его новый напарник — заботит его больше, чем жена, стыдно даже самому себе, но куда там денешься от собственных мыслей? Никуда. Все, тупик, сам виноват. — Хочешь — переключу, если не нравится, — предлагает Дин, как всегда дружелюбно и спокойно, словно и нет у них никаких проблем, а они-то, суки, повсюду. Но ему легко — он молод, двадцать шесть лет всего, ни семьи, ни детей, брат только да друзья. Его не волнует, что подмигивать своему напарнику вот так, что облизывать губы, когда он смотрит, — неправильно, не по-людски это, потому что Касу тридцать пять и он женат уже как семь лет. Все, что они делают, не должно выходить за грани — за грани работы, за грани дружбы, за грани простых мужских отношений, так нет же — выходит, постоянно. — Все в порядке, — только и отмахивается Кастиэль, переключая передачу. Ему ведь не объяснишь. Дин как ребенок. Он сильный, он бывает груб с преступниками (чаще всего), он матерится и пьет, а еще неразборчив в выборе партнеров — но в вопросах любовных он наивняк, младенец. Как вот Кастиэль ему втолкует, что заниматься сексом для них — это выше всех дозволенностей? Что в глаза Дафне смотреть уже никакой храбрости нет? А он ведь смотрит. Черти знает как. Бледнеет, краснеет: стыдно до ужаса, вина жрет изнутри, все косточки уже обглодала, а Кас смотрит жене в глаза, никогда не отворачивается. Когда Кас просыпается от своих мыслей, Дин уже с рацией в руках. — ...вызов на Элтон-стрит, ссора с применением насилия, повторяю, ссора с применением насилия, — раздается на всю машину; Дин и Кас переглядываются. Кас коротко кивает, и Дин берет рацию в руки. — Адрес? — 107 Б, Элтон-стрит, — диктует девушка, и Дин тут же кивает — скорее, самому себе. В итоге они едут на Элтон-стрит. Дверь им открывает явно подвыпивший мужчина лет сорока, с голым торсом, усеянном татуировками, и какое-то время не пускает внутрь, уверяя, что все у них нормально. Дин в конце концов не выдерживает и насильно вытесняет его из дверного проема, и они с Кастиэлем проходят вглубь неприбранного дома. Стулья перевернуты, на столе — полный бедлам из грязной посуды, бутылок и окурков, все кругом разбросано, и сомнений по поводу подлинности вызова ни у кого не остается. В замызганном кресле сидит тоненькая женщина в длиной ночнушке; волосы — черные, спутанные, сразу видно, что кто-то ее недавно за них хорошенько оттаскал. Кастиэль поджимает губы, Дин — хмурится, и в глазах его, потемневших, легче легкого распознать ярость. Дин один из тех людей, которые готовы шею перегрызть кому угодно, включая себя, лишь бы справедливость восторжествовала, и таких пьяниц, как мистер Шоуэн, он ненавидит всей душой. Кастиэль дотрагивается до острого трясущегося плеча женщины; та закрыла лицо руками, волосы спадают вниз, поэтому разглядеть побоев почти что невозможно. Но вот Кас произносит «С вами все в порядке, мэм?», она поднимает на него зашуганный взгляд — и яркие свежие синяки тут же выставляются на обозрение. Глаз у нее опух, кожа потемнела от ударов, тут да там — кровоподтеки, а от слез щеки блестят. Дин почти скрипит зубами, прежде чем холодно сказать: — Так, дружище, накинь-ка рубашку, проедемся. — Да пошел ты! — в сердцах орет «дружище», и с силой толкает Дина в плечо. Тут на шум выбегает мальчик — в темно-синей пижаме, зареванный весь, испуганный — и Кас, легко взяв его на руки, передает не менее испуганной матери. — Все будет хорошо, мэм, — уверяет он ее. Дебошир пытается сопротивляться, нападает даже, но Касу и вмешиваться не нужно — Дин одним легким приемом заламывает мужику руку за спину, и в конечном счете они пихают его в машину, в которой увозят в отделение. Там с мистером Шоуэном будут говорить уже другие люди. Они остаются одни в кабинете где-то около одиннадцати. Столы, за которыми прежде сидели сотрудники, опустели, и тишина заняла их места. Кастиэль сидит за своим столом, напряженно всматриваясь в съемку с камер видеонаблюдения, которые засняли, как неизвестный мужчина пытается ограбить придорожную заправку в трех милях от Нью-Йорка. Проблема в том, что у грабителя капюшон на голове, а на лице — бандана и темные очки, так что установить личность практически невозможно. Нечасто попадаются такие грамотные преступники — еще и при перчатках. Подготовился парень. — Все чахнешь над этим Клайдом? — фыркает Дин откуда-то сзади, и Кастиэль тыкает на паузу, услышав его. — Опять засиживаешься допоздна. Не дело это. Кас оборачивается к нему в крутящемся кресле. Дин сидит на столе Мэг Мастерс, скрестив руки на груди. Свет чуть приглушен, потому что большинство настольных ламп выключено. Полумрак Дина обнимает, кутает в себя, и — да, он красивый. Красивый, черт подери. Кастиэль пытается думать о Дафне, о том, что и она хороша, что волосы у нее длинные, шелковистые, в них можно запутаться, что фигура изящная, хоть и спрятана под кучей скромной одежды, что она вся такая хрупкая и легкая, в отличии от мускулистого спортивного Дина. Вот только все эти мысли улетают, как и всегда, не найдя себе опору. Растворяются. Исчезают. Вместо них только пульсация восхищения, возбуждения и жажды. Все. — Я думал, ты уже ушел, — находит в себе силы выговорить Кастиэль. Он проводит рукой по лицу, смахивает усталость. Нет, думает он, нет. Сегодня он на это не купится. Сегодня он хоть раз сдержит данное себе обещание и завяжет. Вчера они сошлись на том, что это был их последний секс, что Дин найдет себе кого угодно другого и отступится со всей этой своей соблазнительной сексуальностью. Кастиэль больше не выдержит, ей-богу. Ему же уже тридцать пять, он женат и должен думать о продолжении рода, о детях, о том, как будет нянчить их, но, черт подери, все его мысли только о Дине и всевозможных позах, в которых Кас его уже имел. И будет иметь. Вот черт. — Хотел помочь тебе, ну, с протоколом, — отзывается Дин, и тон у него такой тихий, заговорческий, сразу ясно — лжет. Провоцирует. Как и всегда. — Да чего там, я сам справлюсь, правда, — быстро говорит Кастиэль, из последних сил полагаясь на благоразумность Дина. Но нет. Тот ее прячет. — Хочу тебя весь день, — признается Дин, как всегда облизав губы. Пухлые, розовые, как девчачьи. Когда такие губы целуют — весь мир из-под ног уходит, а если они добираются до члена... Все, тогда и сердце выпрыгивает. Кастиэль вспыхивает от макушки до пят и поспешно отворачивается. — Мы же все вчера обсудили, — говорит он тихо. Потому что не уверен. Потому что заведомо знает, что все — проиграл. Проиграл, когда только впервые оттрахал его на этом проклятом столе. — Не помню такого, — пожимает плечами Дин, и Кас смотрит на него взглядом побитой собаки. Он должен думать о Дафне, черт возьми, а не о своей проклятой слабости к красивым мужчинам, которую он изо всех сил пытался побороть еще в колледже. Это ведь просто нечестно — вот так помыкать им, Кастиэлем, диктовать свои правила. Это кощунство. Не по-христиански как-то. — Дин... — Кас. Но Дин не христианин — ему можно. Он стягивает футболку через голову, красуется мышцами с минуту, искушает. Христиане говорят: «Грешен не тот, кто искусился, а тот, кто искусил». Но от этого не легче ни на йоту. Кастиэль ощущает, как член просыпается, как начинает твердеть. Все не так, как должно быть, но это происходит прямо сейчас. И что-то глубоко внутри Каса подсказывает, что будет происходить до тех пор, пока Дин не найдет себе кого-нибудь получше. Кого-нибудь менее совестного. Кастиэль поднимает себя с кресла обманом: он говорит себе, что просто возьмет куртку и выйдет отсюда, сядет в машину и уедет домой, к жене. Несмотря на жар во всем теле. Несмотря на желание. Несмотря на Дина, рассевшегося на столе, раздвинувшего ноги в приглашении. Все это — просто людские слабости. Во всех новомодных журналах пишут, что людские слабости побороть проще простого. Только сила воли нужна. — Брось ты, — говорит Дин, то и дело облизываясь. — Опять будешь играть в примерного мужа, а? Тебе не идет. Силы воли у Кастиэля нет. Дин бьет его этими словами словно кнутом по голой коже. Это насмешка, наверное — потому что Кас слаб. Он падок на все это грязное, мирское. Он думает, что справится, а сам... А сам встает между разведенных ног Дина и целует его, затыкая его чертов рот. Язык толкается об язык Дина; они сплетаются, гладят друг друга, делятся слюной, смешивая их в одну единую субстанцию позора и победы — позора для Кастиэля, который снова изменяет жене, победы — для Дина, который вновь выиграл в его моральной дилемме. Победитель, нечего сказать. Дин быстро сжимает Каса коленями, пересекая пути отступления, одной рукой впивается ему в плечо, второй — хватает темные волосы. Он массирует макушку, чуть надавливает, иногда царапает короткими ногтями. Кастиэль удерживает его за бока, съезжает ладонями вниз, чтобы огладить крепкие бедра. В голове — ни единой мысли о Дафне. Только о Дине, его великолепном теле и его узкой заднице. Вот и все, пожалуй. Дин ползет рукой вниз, без проблем справляется с бляшкой ремня (уже натренирован, черт его дери) и ныряет ладонью в трусы Каса, сразу же обхватывает член и ведет по нему вверх-вниз. Член твердый, влажный, горячий; обоих прошибает мелкой дрожью: Дина — от ощущения чужой смазки на своих пальцах, Каса — от яркой вспышки удовольствия во всем теле. Бренном теле, мирском. А так хотелось быть выше всего этого. Родители у него все-таки люди набожные, как и жена, как и он сам, да только вот... Дин — он как бес. Демон, ни больше ни меньше. Это все черная магия, как пить дать. — Блять, давай уже ближе к делу, — матерится Дин, когда Кастиэль старательно, с чувством облизывает его сосок, играет с ним кончиком языка, обнимает губами. Он уже успел изучить, что грудь — одна из эрогенных зон Дина Винчестера, поэтому без особого труда водит его по краю. Так ему и надо. Пусть кончит в штаны, прямо так, а Кас потом трахнет его расслабленное в послеоргазменной эйфории тело. — Сучонок. Кас хмыкает и одной рукой наконец-то добирается до его члена. Как и всегда — в полной боевой готовности. Кас думает, сколько всего мог бы сделать с этим податливым, послушным телом, сколько мог бы испытать с бесстыдным Дином Винчестером, однако думать о сексе во время секса утомительно, и Кас просто широко проводит языком от пупка до губ Дина, тут же целует глубоко и влажно, а затем, взяв под коленками, опрокидывает его на спину. Задница Дина — отдельная история; кожа гладкая, смуглая, молодая, и Кастиэль получает какое-то странное извращенное удовольствие, оглаживая ее, проводя языком. Он почти любовно касается ее ладонями, разводит в стороны ягодицы, трогает меж ними пульсирующее отверстие. Дин всегда изгибается до хруста в костях. Всегда стонет так, что, наверное, даже дежурный в фойе слышит. Кастиэль плюет себе на ладонь и без особых прелюдий вставляет сначала один палец, затем — второй, после него — третий, прокручивает их внутри, ощущает, как восхитительно сжимается вокруг них Дин. У него штаны болтаются на правой ноге, но ни одного из них это не волнует. Кас растягивает неспешно, без стремления причинить боль, несмотря на то что одна из его сторон этого жутко хочет — чтобы и Дину было больно. Чтобы он наконец понял хоть чуть-чуть: играться вот так с человеком по меньшей мере жестоко, ведь Дин-то найдет себе кого угодно еще хоть завтра, а Кастиэль останется с этой опустошенностью внутри. Когда Кас входит, толкается внутрь с тихим стоном, Дин на мгновение замирает, а затем притягивает его к себе ближе и ближе, и стонет так, что уши плавятся — жарко, громко, просяще. И губы кусает, и кулаки стискивает до боли. Кастиэль шипит, входит до упора, шлепает яйцами по ягодицам и только тогда останавливается, ждет, когда оба придут в себя. — Ну давай, блять, чего встал, ну же, — шепчет Дин, ерзает в неудобной позе, лишенный инициативы даже бедрами подмахнуть. Кастиэль слушается — и трахает с такой силой, что стол готов развалиться. Он жалобно скрипит под ними, ходит ходуном, грозясь вот-вот рухнуть, но это никого не волнует. Дин хватается за плечи Каса, за столешницу, за темные волосы на макушке, и весь он прекрасен. Кастиэль наклоняется и ставит кучу засосов: на плечах, на шее, на груди, кусает сосок. Прежние засосы еще не сошли, но Кас знает, как Дин любит их. Практически так же как Кас любит Дина. Кончают почти одновременно; Кастиэль входит в него до упора, спускает прямо внутрь, чувствует, как член зажимают будто в тиски. Дин выгибается под ним в последний раз, кожа блестит на свету от пота, волосы взмокли и прилипли к вискам. На лице — нирвана. У обоих. Словно Кас только что не изменил жене в очередной раз. Словно он не будет чувствовать себя куском дерьма через каких-то десять минут, когда они с Дином разойдутся в разные стороны. — Обожаю тебя, — только и выдыхает Дин, закрыв глаза и улыбнувшись. Кас криво усмехается. Нечего ему ответить — все и так понятно. Домой он уходит как всегда молчаливый, задумчивый и тихий. Садится за руль, отдавшись мыслям и воспоминаниям. Ну и подонок же, думает Кас, какой же подонок. Потому что позволил себе купиться. Позволил себя искусить. Остается только надеяться, что завтра он все поменяет. Другого выхода все равно нет.