Counting bodies like sheep

Гулкие шаги разносились по всему коридору. Мужские каблуки отстукивали чёткий ритм, но под него не хотелось танцевать. Этот ритм только нагонял ужас. Раз, два, три, поворот. И сердце, как бы вслед, еле поспевая, тоже начинает эту странную попытку. Раз, два, три, шаг назад. В соседних клетках зашевелились пациенты. Кто-то стонал от боли и читал молитвы Господу Богу, а кто-то, наоборот, выкрикивал проклятия, делал странные выпады тощими руками из толстых прутьев клеток и бешено вращал глазами. Они все напоминали жужжащие соты, из которых сейчас, вот ещё немного и покажутся злые осы, разозленные внезапным появлением неизвестного им ранее человека. И только одна клетка «молчала». В ней, прислонившись к дальней стене, почти сжавшись в неё, сидел тощий юноша. Его руки выглядели как обтянутые кожей кости, а все пальцы представлялись изломанными. Он держал свои руки-спички на коленях, и кончики пальцев чуть дрожали, выдавая страх. Этот сутулый мальчик по-настоящему боялся того… доктора? Из соседней клетки донеслось «Маньяк! Убийца! Ненавижу!», как бы подсказывая нужные слова мальчику, но тот за месяцы в этой тюрьме привык игнорировать шумы. Человек, вселяющий столько ужаса в людей за металлическими прутьями, резко остановился. Гул от проклятий и молитв быстро прекратился, и на смену ему пришла бесконечная тишина. Юноша считал секунды и каждое свое «всё это иллюзия», пока утекало время. Мужчина выбирал. Медсестры рядом с ним чуть дрожали, их сердца бились слишком сильно. В каждом этом ударе был страх за свою жизнь, от которого ни одному живому человеку нельзя убежать. Сколько бы ты ни бежал, этот страх, липкий, неприятный, оплетающий тебя так же, как плющ оплетает стены, деревья, словом все, что встречается ему на пути. Этот страх семечком берет свое начало прямо в сердце, и своими тонкими стеблями цепляется за каждый сосудик, венку, передаваясь каждому органу. Корми ты этот страх, пытай его, поливай отравой – все равно не избавишься. Семечко крепко засело там, внутри, и его так просто не вытащишь. Властный голос произнес короткое «Этот!», и женский голос пронзительно заверещал мольбами о спасении. Ему вторили голоса других пациентов, кричавшие уже надоевшее «Маньяк! Убийца! Ненавижу!», но мальчик лишь облегченно вздохнул. Сегодня была не его очередь. Слава Богам. Он отошел от стены, решив все же выглянуть и узнать, кого сегодня повели в «пыточную». Ноги не слушались, он делал коротенькие шажки, боясь упасть на холодный пол. Если бы он упал, то смог бы подняться очень нескоро. Шаг, еще один, и еще! Он почти был счастлив, когда его горячий лоб соприкоснулся с холодным металлом прутьев клетки, и возбужденно вздохнул, сжимая в руках их. Он приоткрыл глаза, осоловелым взглядом всматриваясь в полумрак перед собой. И тут. Как вспышка света, причиняющая боль глазным яблокам. Прошли они. Подтянутая фигура психиатра была скрыта мешковатым халатом, но юноша слишком хорошо разглядел ее ранее, и теперь она снова стояла перед его глазами. Доктор улыбался одними уголками губ, что-то еле слышно бурчал, и пациент готов был поклясться, что тот напевает старую пиратскую песню. Пятнадцать человек на сундук мертвеца. И короткий взгляд кошачьих с хитринкой глаз. Всего на мгновение. Но он заставляет юношу рухнуть на бетонный пол. - И бутылка рому, - чуть слышно допевает он, когда толстая металлическая дверь распахивается, и свита доктора исчезает за ней. А юноша проваливается в небытие. Ему снится сон. Впереди раскинулся лес, мощными стволами деревьев закрывающий горизонт. Кроме него не видно ничего, кругом только непроглядная тьма. Все перекрыто, и даже не слышно пения птиц. В этом лесу непозволительно холодно, а он кутается лишь в тонкую кофту, которая ничуть не спасает от промозглого ветра. В этом лесу он один. Но страха, что удушливыми волнами накрывает в сумраке клетки-палаты, больше нет. Только умиротворение, спокойствие. Он блаженно закрывает глаза, холод постепенно уходит, будто его накрывают пуховым одеялом. И уже жарко в кофте, хочется снять ее, остаться голышом. В голые ступни впиваются хвойные иголки и какие-то маленькие веточки, но это его вовсе не заботит. Он лишь обнимает себя, втягивает голову в плечи и глубоко вздыхает. А в голове бьется, переливается серебряными колокольчиками, стучит по барабанным перепонкам только одно: «Ты в безопасности, Бэкхён». И ему по-настоящему хочется верить в это. Он зарывается пальцами в сальные волосы, и в длинных пальцах больше нет боли, снова хочется играть на фортепиано. Когда-то ему прочили будущее музыканта. До того момента, когда его нарекли «чудовищем» и сдали в гнилой-проклятый-презираемый-почему-бы-тебе-не-сдохнуть-от-страха-ужасный Брайарклифф. Но сейчас темные воспоминания ускользали, они не хотели задерживаться. Месяцы в застенках лечебницы, наблюдение у этого садиста, который, по несчастью для всех пациентов больницы, был их эскулапом, оставили не только отпечатки на расколотом на мелкие части сознании юноше, но и на его теле. Он закатывает рукава кофты, и под ней видит, как на белой коже, в лесном полумраке выглядевшей прозрачной, проступают огромные шрамы и синяки. Бэкхён сам себе сейчас напоминал лепестки прозрачного цветка, что в дождь из белых становятся кристальными в своей прозрачности. Сейчас он себе напоминал кого угодно, только не самого себя. Но чувство спокойствия быстро пропало. Вернулся старый кошмар юноши, в котором все пропитано своей ненавистью к маленькому мальчику. Бэкхён будто уменьшился, снова превратился в себя семилетнего, напуганного и отгороженного от всех. И вокруг плотным кольцом встали фигуры в темных мантиях, которые своими руками, состоящими из дыма от пепелищ костров, тянулись к шее маленького мальчика. Они смеялись и кричали, что он все равно никому не нужен, и даже если он что-то сделает плохое, то всем будет абсолютно плевать. Фигуры смеялись. Они повторяли: «Ну а что еще можно ожидать от чудовища?», заставляя маленького мальчика кричать от страха. Он проснулся через час после того, как ту женщину привели назад. Она почти не говорила, лишь нечленораздельные звуки вылетали изо рта, но Бэкхён не испытывал к ней жалости по пробуждению. Кошмар все еще чувствовался в каждом шорохе, полутени, в каждом всхлипе и кашле. Никто не знал, кто будет следующим на сегодня. Все только надеялись, что сегодня будет не их очередь. А Бэкхён лишь надеялся, что его кошмар прекратится. Тени продолжали окружать его и после пробуждения. Спустя несколько часов снова начался шум. Снова началась Жатва, как про себя невесело называл этот обход парень. Последняя пациентка завыла от ужаса, принялась бить ладонями о стены, и психиатр четким движением руки приказал медсестрам тут же вколоть той успокоительное. Это напомнило Бэкхёну о том, что ребенок всегда трепетно складывает свои игрушки по местам, чтобы они не потерялись. Наверно, и этот доктор был таким же. Бэкхён не знал. Они много разговаривали в «пыточной», как ее любили называть другие, которой, по сути, являлась просторная комната с большим белым креслом. Бэкхён невольно поежился, вспомнив то жуткое место. Но во всех этих разговорах была одна особенная странность – Бэкхён никогда не помнил, как потом оказывался запертым в свою клетку. Он не помнил ровным счетом ничего, кроме вкрадчивого шепота доктора, его кошачьих глаз и садисткой усмешки, будто рассекающей все лицо. И, конечно прикосновений. Десятки прикосновений, впивающиеся в руки и ноги кожаные ремни, которые не так уж и просто порвать, и стены, отражавшие все крики. С его точки обзора (В самом углу, прикрывшись шерстяным одеялом, чтобы не заметили) Бэкхёну было прекрасно видно, как сумасшедшие бросались на клетки, шептали проклятия, всякие «Чтоб ты издох, ублюдок!» слетали с их губ постоянно, превращаясь в гул. Юноша снова вспомнил свое сравнение с осиными сотами. Ему бы хотелось хоть немного той ярости, даже какого-то бесстрашия, что были у этих людей, но внутри него было аморфное болото, доверху залитое черной жижей. Он мог чувствовать только страх, ужас, но ничего больше. Бэкхён не сразу заметил, утопая в своем страхе, как открылась клетка. Он непонимающе смотрел, как жилистые руки медсестер вытягивают его из палаты-тюрьмы-спасения и тянут дальше, в черноту коридоров Брайарклиффа. Психиатр шел почти рядом, и юноша был готов прямо на этом самом месте умереть от страха, но кольцо темных силуэтов кричало ему «Борись! Выживай! Не дай ему убить нас!». Бэкхён искренне не понимал, почему он продолжает подчиняться своему кошмару, но так было лучше, чем остаться совершенно одним. И к жизни бок о бок со страхом когда-нибудь привыкаешь. Он не помнил, как его привязали к белой кушетке, тонкие ремешки уже почти спадали с тощих рук, и медсестрам пришлось несколько раз обматывать ремни на запястьях. За всем этим наблюдал психиатр, и первый раз за столько приемов Бэкхён смог разглядеть бэйджик на его белом халате. «Хуан Цзы Тао», а в голове Бэкхёна загорелась лампочка, и он чуть слышно прошелестел губами, мол, надо бы запомнить. Он с заторможённой реакцией наблюдал, как в его руку входит толстая игла, и по ней прямо в кровь попадает какое-то вещество. Все происходило слишком быстро, чтобы понять, как сознание может затуманиться, а голоса в голове и черные силуэты становятся все более реальными. Как в замедленной съемке, Хуан Цзы Тао бродил вокруг, вытаскивая по одному, а то и двум инструментам. Замыленным взглядом Бэкхён все же смог углядеть несколько скальпелей, и, когда в руку вошел, как в масло один из них, парень только смог поздороваться с множеством новых шрамов, паутинкой оплетающих все тело. Психиатр ничего не говорил, только тихо мурлыкал себе под нос небезызвестную песню про сундук мертвеца. Бэкхёну хотелось допевать строчки, но из горла вылетали только хрипы и болезненные стоны. Юноша почти ничего не чувствовал, и стонал на автомате, потому что так.. надо было? Он смотрел, как мастерски Цзы Тао орудует скальпелем, а потом берет размер поменьше, чтобы сделать узор выразительнее. Он снимал кожу по кусочкам, аккуратно складывая ее в металлическую емкость, даже как-то с наслаждением причмокивая пухлыми губами. И, если бы в запоздалом мозгу не сработало, что с него снимают кожу, Бэкхён бы восхитился сосредоточенным видом своего мучителя. Но ему было слишком страшно, чтобы восхищаться. Он снова не понял, как оказался в своей камере. Было непозволительно тихо, будто не было ни единой живой души. Бэкхёну даже показалось, что он снова в своем кошмаре. Как жаль, что это была действительность. На его правой руке была марлевая повязка, постепенно пропитывающаяся кровью, а все тело сводило судорогами от боли. Шипя и чертыхаясь, он осторожно развязал повязку. С чавкающим звуком ткань отошла от открытой раны. Под ней было написано посредством снятия кожи только одно: «Non possum a me fugis, monstrum». Он никогда не верил в Бога, он смеялся над сумасшедшими, которые всегда, во время Жатвы молились всем богам, вспоминая и Иисуса, и пророка Мухаммеда, и Будду, и весь пантеон Японии. Но в дьявола он верил точно. Этот дьявол напевает песню про сундук мертвеца, когда снимает с людей кожу, улыбается по-кошачьи, а в его глазах плавает черная бездна.