мы.net

Но пока я жутко живой и твой, пахну дымом, солью, сырой листвой, Питер Пен, Иванушка, домовой, не отдай меня вдоль по той кривой, где тоска и похоть. (с)

Когда это случается, Сехун запрыгивает на кровать старшего брата, Луханя, — она скрипит, будто ворчит, что ее так бесцеремонно потревожили. Он прижимает к себе небольшую подушку, вручную обтянутую оленьей кожей, и задыхается, путаясь в собственном рассказе. — Лу, он такой... Лу, он невероятный... Брат-омега только смеется в кулак, умиляясь восторженному блеску в глазах младшего и яркому румянцу на его обычно всегда бледных щеках. Он треплет его пепельно-серые волосы и глубоко вздыхает — Сехун ведь еще совсем волчонок, естественно, его первая влюбленность кажется ему чем-то невероятным. Если бы каждый из них уже тогда знал, что именно она станет началом конца, сейчас бы вряд ли было так больно. ✝ С Чонином Сехун встречается не самым романтичным образом. Его лучший друг, альфа Чанель, подбивает прогулять уроки и притаскивает его в какой-то затхлый подвал. Там пахнет сыростью и плесенью, а еще едким терпким потом и смесью из самых противных чувств: страха, злости, ненависти и похоти. Этот запах кружит голову и сбивает с ног, и первое время Сехун отчаянно зажимает пальцами нос. В подвале душно и тошнотворно. Чанель, однако, воодушевлен чем-то грандиозным и буксиром тащит омегу за запястье. — Первое правило Бойцовского клуба: не упоминать о Бойцовском клубе, — заговорщически шепчет он, хитро щурясь. Сехун закатывает глаза, потому что, ну что за цирк, честное слово. Чанель смотрит пристально. — Серьезно, — говорит он, — это место для избранных. Ты — мой лучший друг, поэтому я тебя и привел, хотя здесь в основном только альфы тусуются. — Ладно, хорошо, я нем как могила. Когда они пробираются через кричащую и в целом неадекватную толпу, вниманию Сехуна представляется своеобразный ринг, закрытый погнутой во многих местах решеткой, — он видел такие, когда смотрел бои без правил с все тем же Чанелем. И, честно, в этот же момент ему хочется развернуться и уйти домой — Сехун всегда был послушным мальчиком. Но резкий удар в гонг останавливает его. Точнее, останавливает его парень, вышедший в центр ринга: смоляные черные волосы взъерошены, рваные концы их закрывают уши и лезут в глаза, такие же черные с ореолом золота вокруг расширенных зрачков, зверские, волчьи; зубы его плотно стиснуты так, что злобно ходят желваки; мускулистые руки выпрямлены вдоль туловища, а кулаки плотно сжаты, что белеют стесанные костяшки — раны местами кровоточат, видно, что они никогда не заживают; на парне нет рубашки, что позволяет беспрепятственно рассмотреть его в меру подкаченное смуглое тело — кожа бронзовая покрыта блестящей испариной, каждый мускул под ней напряжен; парень весь похож на натянутую струну, которая вот-вот со свистом лопнет. Его соперника Сехун не запомнил. Да и ненужно это было — тот свалился после нескольких точных ударов. — Третье правило Бойцовского клуба: боец крикнул «стоп», выдохся, отключился — бой окончен. Голос Чанеля звучит словно в вакууме. Сехун вслушивается в него, стараясь оставаться в сознании. Парень на ринге похож на настоящего зверя; его сорванное глубокое дыхание эхом отдается в ушах; в толпе он странным образом находит именно Сехуна, заглядывая тому прямо в глаза. По телу омеги бегут колкие мурашки; из всей жуткой какофонии запахов он выделяет один — свежескошенная трава, орошенная утренней росой. Запах свежескошенной травы как символ пущенной под откос сехуновой жизни. ✝ Сехун всегда был послушным мальчиком. Послушные мальчики всегда особенно резко уходят в отрыв. В следующий раз он приходит на бой один. Глаза его полны восхищения, и Чонин видит это. Откровенно говоря, альфа тонет в этом удивительном взгляде, в этом незнакомом, разительно отличающимся ото всех мальчишке. Сехун остается до самого конца. На улице глубокая ночь забирается холодом за ворот белого вязанного свитера — ему совершенно плевать, что дома все, конечно, не находят себе места. Он мнется на выходе, дожидаясь. — Восьмое и последнее: тот, кто впервые пришёл в клуб — примет бой. Голос низкий. Заигрывающий. Искушающий. Жар дыхания опаляет ушную раковину, шершавыми паучьими лапками пробегаясь по шее вниз. Шерстяная ткань неприятно трется о затвердевшие вмиг бусины сосков. — Я...не... — начинает, было, Сехун, но указательный палец касается его губ, останавливая. Чонин ведет кончиком носа по обнаженной коже, шумно втягивая ночной воздух, смешанный с природным запахом омеги. — English summer rain seems to last for ages... — шепчет он, обхватывая широкими ладонями бедра. — Что? — Твой запах. Ты пахнешь дождем. Ты пахнешь свободой. У Чонина крепкие руки, они так и говорят, что обязательно удержат от падения. Когда он протягивает Сехуну ладонь, тот, не раздумывая, вкладывает в нее свою. Ветер треплет им волосы, когда они несутся по пустым ночным улицам на чониновом рычащем байке к нему же домой. Район неблагополучный — из грязных подворотен воняет разлитым пивом и мочой, но Сехун глушит вонь, утыкаясь носом в воротник затертой чониновой кожанки. Улыбка на его лице слишком счастливая. Квартира Чонина маленькая до невозможности, но в данный момент это даже чем-то удобно: прямо с порога, наспех скинув обувь, они падают на разложенный на полу футон. Поцелуи жесткие, нетерпеливые, ненасытные; словно пчелиные укусы они расцветают на чувствительной коже алыми пятнами. Сехун неуклюж. Его неопытность чувствуется в каждом движении, и это сводит Чонина с ума. Омега в его уверенных руках чист и непорочен, и от осознания этого сводит зубы. Чонин одергивает себя, когда на лице мальчишки тенью скользит боль. Словно в агонии Сехун мечется, сминая простыни. Прогибаясь в спине, он льнет к Чонину, желая растворить себя под его кожей, разлиться по его венам. Сорванные хриплые стоны сливаются пошлой мелодией, рассказывая всем историю наполняющей комнату страсти. Все это похоже на наваждение. На разрастающийся с каждой секундой пожар. Вкус сехуновой кожи терпкой сладостью остается на кончике языка Чонина; кровь его как экзотическая приправа, разжигает аппетит. Метка. Метка расцветает на бледной коже в изгибе шеи яркой, кровавой розой. Кожа вокруг нее горит и вскипает, будто отслаиваясь. Запах свежескошенной травы навсегда смешивается с запахом дождя. В эту ночь Сехун впервые засыпает вне дома; его баюкают в сильных надежных объятиях, а в сонных глазах блестит бледное утреннее зарево. ✝ — От тебя воняет этим щенком без рода и племени! Как ты мог, Сехун, так опуститься? Как вообще ты мог посмотреть в его сторону? Сехун стоял перед взбешенной семьей совершенно непоколебимо, как стоят вековые горы-великаны. Он чувствовал себя таким же огромным и несокрушимым — сердце в его груди выросло в разы, становясь одновременно и броней и самым уязвимым местом. Отец-альфа орал на него так, что вены на его шее грозились лопнуть. — Иди к себе и подумай о своем поведении. Мы собираем племенной совет. И вот здесь уже Сехун напрягся. Племенной совет явно не обещал ничего хорошего — за этими двумя простыми словами скрывался целый ритуал, в котором все взрослые их большой стаи сядут в круг и будут мыть его тонкие подростковые кости, конечно, с самыми благими намерениями; и закончится все тем, что его без его же непосредственного согласия отдадут угодному альфе, которому порченная омега и самому не нужна и который потом всю жизнь будет его попрекать. Сехун никогда не понимал этих порядков — они давно живут в городе, пусть и в одном многоэтажном доме, от племени осталось чисто формальное название, а вот омеги, судя по всему, так и остались безмолвными тенями сильных мира сего. Сехун с таким порядком вещей не согласен, терпеть унижения всю оставшуюся жизнь он совершенно не намерен и ждать, пока какой-то совет решит его судьбу — тоже. Поэтому когда шум в квартире стихает, что указывает на то, что родители ушли к вождю, он достает из шкафа большую дорожную сумку, кидая в нее вещи без разбора. Когда за его спиной раздается стук, он даже подскакивает от неожиданности, выдернутый из своих мыслей. Они с Чанелем соседи, и Пак часто практикует походы в гости через балкон. — Ты меня напугал, — говорит Сехун, распахивая пластиковую балконную дверь. От него не скрывается то, как Чанель осматривает его, втягивая носом запах, смешанный с запахом чужого альфы. — Значит, правда, — с долей сожаления заключает он. Сехун пожимает плечами, возвращаясь к сбору вещей. Чанель за его спиной стоит как вкопанный и ничего не говорит, наблюдая. На самом деле, в голове Пака слишком много мыслей и вопросов, которые в данной ситуации очень сложно сложить во что-то цельное. Его безмолвное присутствие начинает напрягать Сехуна уже через несколько звенящих тишиной минут. — Они там судьбу мою решают, представляешь, — с горьким смехом начинает он, — Собрались там и добра мне желают, мудрецы чертовы. Какая ирония, ты только подумай, я сам себе тут зла желаю, а они — добродетели. Почему так, Чанель? Голос его ломается, как осколки растоптанные толстой подошвой грубых ботинок. Глаза стеклянеют, и на нижних ресницах собираются крупные соленые капли. — Я ведь не вымпел переходящий, Чанель. Я ведь живой, настоящий. И в груди у меня болит и бьется. Болит и бьется, понимаешь? Чанель понимает. Он подходит к Сехуну, порывисто того обнимая, и чувствует как ткань его рубашки намокает от горьких слез едкой обиды. Он гладит омегу по светлым волосам, успокаивая. — Прости меня, Сехун. Я так виноват перед тобой. Если бы я не потащил тебя в тот подвал... Сехун прерывает его, прикладывая указательный палец к губам. — Спасибо тебе за это, Чанель. Стрелки на часах смыкаются на отметке 'полдень', и тишину квартиры разбивает звон встроенных курантов. Сехун отстраняется от альфы, утирая слезы рукавом своего белого свитера, и закидывает на плечо небрежно набитую дорожную сумку. На вопрос Чанеля, пойдет ли он к нему, омега кивает и просит никому не рассказывать. Альфа вымученно улыбается, кивая, и выпускает его через свою квартиру. Сехун на прощание машет Чанелю уже на улице. Альфа долго смотрит вслед удаляющейся хрупкой фигурке и надеется встретиться с омегой в будущем. И в эту встречу Сехун обязательно должен счастливо улыбаться. На улице промозгло и серо, тяжелые дождевые тучи из последних сил держат в себе всю скопившуюся влагу. Холодный ветер подгоняет Сехуна в спину, и тот незаметно для самого себя переходит почти на бег. Он прыгает в полупустой автобус, устраивается у чуть запотевшего окна и задумывается. Грусть щемит сердце, а в голову лезут странные сомнения. А правильно ли он поступает? А что их ждет? А ждет ли их вообще что-нибудь? Он гонит печальные мысли, из-за которых чуть было не проезжает свою остановку. При свете дня район, где живет Чонин, выглядит еще более убогим и ужасным. В нем странным образом тихо, и добраться до нужного дома не составляет труда. Чонин встречает его на пороге заспанным и в одних черных боксерах. Он вопросительно смотрит на дорожную сумку Сехуна, глухо брошенную на его порог. — Я ушел из дома, — с осторожностью говорит омега, в нерешительности закусывая нижнюю губу. Чонин тепло ему улыбается, задвигает ногой к стене тяжелую сумку и втягивает омегу в квартиру, обхватывая горячими смуглыми пальцами тонкое запястье. — Нет, — мотает он головой, — Ты пришел домой. ✝ Сехун не на шутку удивляется, когда никто из его стаи не кидается его искать; не является вестником смерти на порог чониновой квартиры, угрожая расправой; не выслеживает его возле школьных ворот. Даже Чанеля переводят в школу в другом районе. О нем словно забывают, будто и не было никогда в семье О никакого Сехуна. Родня вычеркивает его настолько просто, с легкостью, что становится тошно, и кровь стынет в жилах — вот оно, все добро, желаемое омеге всеми ими. С Чонином им приходится несладко. До этого момента Сехун не мог до конца понять фразу 'сводить концы с концами'. Экономить приходится буквально на всем — денег, которые Чонин получает за бои едва хватает на оплату съемной клетушки, хозяин которой, противный еврей, приходит за деньгами с завидной регулярностью; да на дешевую лапшу из соседнего супермаркета. Жить сложно, но в моменты, когда они курят одну на двоих горькую, лежа в обнимку на пропитавшимся их запахами футоне и выпуская сизый дым в затопленный соседями сверху потолок; в моменты, когда они просыпаются вместе и готовят яичницу, ютясь на жутко маленькой кухоньке, им кажется, что они по-настоящему счастливы. Сехун успевает повзрослеть и закончить школу — на его выпускной приходит только Чонин, тепло улыбаясь ему из толпы чужих родителей. И вот у него на руках аттестат, а в голове мысли о каком-нибудь, пусть самом захудалом, колледже. Дни идут своим чередом, Сехун устраивается на подработку в забегаловку недалеко от дома, делая хоть и небольшой, но вклад в семейный бюджет. Чонин продолжает пропадать ночами в том подвале, с которого все началось, — он возвращается под утро; на его теле кровоподтеки, синяки и ссадины; он обнимает Сехуна, запуская онемевшие от драк пальцы в светлые волосы, с наслаждением вдыхая запах кожи омеги. И в одно из таких утр Сехун задается вопросом: а что дальше? Чонин ведет себя как тот безбашенный пацан пару лет назад — он застрял в образе юноши, когда давно пора становиться мужчиной. — Чонин, я хочу настоящую семью, — этим же вечером заявляет Сехун, заглядывая альфе прямо в глаза, — Тебе не кажется, что мы больше не можем так жить? Чонин внимательно на него смотрит, поглаживая через грубую джинсовую ткань острую коленку. — Тебе не хватает штампа в паспорте? Так это пожалуйста, это хоть завтра. Сехун скидывает его руку. — Чонин, услышь меня! Я хочу жить нормальной жизнью. Хочу иметь нашу собственную квартиру в нормальном районе. Хочу детей, которые будут ходить в нормальную школу и у которых будет нормальный отец с нормальной стабильной работой, а не который будет приходить домой утром весь в крови и заваливаться спать до вечера. Чонин, я никогда ничего не просил, но пожалуйста, повзрослей. Сехун стоит в самом центре небольшой комнатки и тяжело дышит — щеки его горят от нахлынувших эмоций. В нем слишком долго копились все переживания. — Если ты хотел нормальной жизни, нужно было изначально думать, с кем ты решил связаться. — Отлично, Чонин. Просто отлично. Это становится их первым серьезным скандалом, и Сехун впервые так сильно бесится, хлопая хлипенькой входной дверью. ✝ На город опускаются сумерки, и вечерний холод щупальцами заползает за воротник черной толстовки, целуя своими присосками выступающие позвонки. Сехун бесцельно бредет по извилистым улочкам, злобно пиная попадающиеся на пути пустые пивные банки, — они звонко прыгают по асфальту, стесывая тонкие металлические края. В ближайшем сквере он ловко забирается на исписанную лавочку, усаживаясь на спинку и ставя ноги на деревянное сиденье — привычка детских лет, когда в его жизни еще был Чанель. Он задумчиво закуривает, прикрывая ладонью пламя от ветра, и выкидывая в урну измятую пустую пачку. — Вот уж не думал, что ты когда-нибудь закуришь. Этот хриплый бас Сехун узнает из тысячи. Он в неверии поворачивает голову и видит перед собой Чанеля: он стал еще выше и шире в плечах; на нем пальто из темного кашемира, модельные туфли и узкие брюки, короткие черные волосы немного топорщатся — в целом он выглядит как модель с обложки глянцевого журнала. — Черт возьми, скажи мне, что я укурился, и ты плод моего воображения. Чанель смеется и забирается на лавочку также как Сехун. От омеги снова не ускользает то, как альфа принюхивается, и это вызывает чувство легкого дежавю. Сехуну отчего-то неловко и он весь съеживается — на нем чонинова толстовка, и не почувствовать просто невозможно. — Пахнешь дождем и скошенной травой. Вот уж поистине идеальное сочетание, — говорит Пак темному вечернему небу. Сехун смущенно кивает и тоже принюхивается. Но сколько бы он ни втягивал носом воздух, он так ничего и не улавливает, кроме запаха жженой спички — природного аромата альфы. — Не пытайся, — усмехается Чанель, заметив краем глаза тщетные потуги омеги, — Я птица свободного полета. Сехун вдруг чувствует странный укол вины. С Паком они были друзьями с детства, и только дурак бы не заметил, что альфа смотрел чуть дальше. Но о чувствах они никогда не говорили, а может быть, просто не успели поговорить. Ведь догадываться и знать наверняка — вещи принципиально разные. — Как ты здесь оказался? — Не буду юлить и скажу предельно честно. Я искал тебя. Не знаю почему, но я догадывался, что у вас с этим...Чонином не все гладко. Я волновался. Я ведь тебя всегда... И Сехун снова прерывает его, приставляя к приоткрытым губам указательный палец. — Не надо, не говори. Скажешь и испортишь жизнь не только мне, но и себе. Слова имеют совершенно потрясающую особенность — они не так сильно болят, если не произнесены вслух. Чанель горько усмехается. — Ты стал таким взрослым, Сехун~а. — Еще бы Чонин подрос, и мы бы были идеальной парой. В кармане Сехуна пищит телефон, оповещая о входящем сообщении. Это Чонин, он знает, даже не глядя на мигающий экран. Чанель берет его за руку — его ладонь большая и теплая, совсем как раньше. И это немного ужасно больно. — Я припарковался недалеко. Поехали со мной? — шепотом с легким поглаживанием подушечкой большого пальца бледную кожу. Сехун выдергивает руку, пряча в кармане старой толстовки. — Знаешь, — тихо говорит он, — Возможно, когда-нибудь я пожалею, что в этот самый момент не сел в твою машину, но оставить этого оболтуса взрослеть в одиночестве было бы самым ужасным предательством с моей стороны. Чанель понимает. Ему дико больно, но терпеть можно. Они еще долго разговаривают обо всем. Сехун узнает, что родители живут хорошо; что его мать снова беременна — наверняка, их новый ребенок будет гораздо лучше такого непутевого старого, выброшенного как использованный фантик. Встреча с прошлым омегу странным образом не угнетает, а наоборот дает силы двигаться дальше. Сехун, все-таки, садится к Чанелю в машину, но только лишь затем, чтобы безопасно доехать до дома. Он снова машет альфе, смотрящему на него через лобовое стекло иномарки, и в этот раз у него совершенно нет никаких сомнений о том, что он поступает чертовски правильно. Они снова прощаются. В этот раз навсегда. Боль хоть и можно терпеть, но медики не рекомендуют. ✝ Уже стоя перед хлипенькой входной дверью в их с Чонином съемную клетушку, Сехун открывает оставленное без внимание входящее сообщение — от черного печатного текста щемит в груди и щиплет глаза. Весь Чонин умещается всего лишь в трех строках:

'Я никогда тебе ничего не обещал, но я исправлюсь. Возвращайся, пожалуйста, Сехун. Без тебя дом — не дом'.