Big in Japan

Игрушка была живая. Доминик двигал туда-сюда мягкие пушистые лапы и смотрел в глаза, похожие на две стрекозиные лупы. Фасетчатые глаза, торчащие уши. Непонятно, что за зверь, но здесь, в причудливой стране, куда их забросило, такие вещи были в моде. - Посмотри, - Доминик нашел между рядами с игрушками Мэтта и приветственно махнул пушистой лапой. - Неведомая ебаная хуйня. - О, она грибная, - Мэтт проявил интерес. Тут же бросил на полку фиолетового покемона, которого вертел в руках, и подошел к Доминику. Тот продолжал махать лапой, чувствуя себя полным идиотом. - Назову Канье, - сказал Мэтт. - Хоть Эйнштейном. Он потерялся в квартале Харадзюку, и Доминик убил целый вечер на то, чтобы его найти. Чего проще - позвонить и задать свои координаты, хотя бы относительные; это прокатило бы в любой стране, но здесь, в Токио, Мэтт не мог сообщить ничего вразумительного. Он прятался в неоне маленького клуба, где было шумно и пахло почему-то хвоей - увидев эти шкодливые глаза, Доминик понял, что он спрятался намеренно, и уж точно не ожидал, что кто-то сможет его отыскать. - Салют, - сказал Доминик, стряхивая с кожаной куртки теплые капли дождя. - Почем бухло? - В душе не ебу, - Мэтт пил что-то из маленького бокала. - Я просто вытряс деньги и отдал бармену. - Вернемся в отель? - спросил Доминик. - Как-нибудь потом. После пары доз уже было все равно, дождь на улице или солнце, ночь или день, Лондон или Токио; они вышли из клуба и сразу поймали кайф, какого не было уже давно, кайф, сравнимый с излюбленными грибными приходами. Асфальт под ногами рассыпался на отдельные геометрические фигуры, обведенные по периметру острыми лучами лазеров и калейдоскопической кашей. Мэтт в этой стране чувствовал себя комфортно, потому что был невелик, Доминик уже ощущал некоторое отличие, а Крис цеплял головой все потолки и перекладины, придушенно матерясь и потирая синяки. Он был похож на сверчка в маленькой клетке, национальную драгоценность, шумный механизм, созданный природой из подручных средств. Костер его волос полыхал далеко впереди, но Доминик все равно терял его, потому что он не выделялся ровным счетом ничем. Вокруг можно было насчитать несколько сотен таких же ярких голов. Одно помогало вычислить этого маленького человека среди прочих: яркие глаза, которые, когда он поворачивал голову, неизменно светились остатками кайфа, опасной, но приятной зависимости, электрических разрядов, вызванных бережным прикосновением к волоскам на шее. Да еще, конечно, птичий нос. Доминик понял, что плавится от жара, когда теплый дождь окатил его голову, и сразу восстали множественные химические формулы, кристаллические решетки. Маленькие кристаллы устилали им путь, а потом выяснилось, что это были светлячки в саду, а не то, что он подумал. - Хочу залезть на дерево, - заявил Мэтт. - Зачем тебе? - Хочу быть цикадой, - он и вправду обхватил ствол и начал карабкаться, но не ушел далеко. - Ебаная эволюция. Зачем мне мутировавшие ласты и мощный мозг, если для счастья вполне достаточно крылышек? - А они у тебя, - Доминик обошел его сзади и дернул за пояс. - О, они ж есть. - Что там такое? - Ты только не кричи, но по тебе ползет что-то. Он закричал, конечно, и завертелся, как ужаленный, а потом опять утянул Доминика за собой, и тот устало подумал, что эта ночь никогда не кончится. Когда стало отпускать, они закинулись еще чем-то, потом пошли плясать, а потом, когда выдохлись окончательно, вернулись в гостиницу, уже на пороге осознав, что гостиница не та, и вообще они не в том районе, и вообще пора бы взяться за голову. Потом был зал игровых автоматов, открытый всю ночь, чтобы как-то убить время, которое неожиданно оказалось страшно живучим, и отчаянные попытки понять, что происходит и где они находятся. Доминик видел лицо Мэтта, склоненное к маленьким экранам, видел синюю пыль, острые скулы, припорошенные ею, и прозрачные тонкие струны, прикрепившие это лицо к точечной реальности, удивительно заманчивой синеве. Мэтт на секунду оторвался от игры, чтобы попросить сигарету, и Доминик машинально протянул ему зажигалку, чувствуя себя самым конченым торчком во вселенной. Пушистое нечто сидело на полу возле постели, когда Доминик, перевернувшись на бок, углядел в темноте светящийся циферблат. Неожиданно цифры оказались более объемными и осмысленными, чем самый сладкий и заманчивый из снов. Покинув постель, Доминик взял пушистое нечто, преодолел недлинный коридор и постучал в номер Мэтта. - Сука, - Мэтт открыл дверь после десятого стука и отшатнулся, когда игрушка ткнулась ему в лицо. - Ебань сраная, выбрось ее. - Ты же говорил, что тебе понравилось. Устроившись в чужой постели, Доминик сразу почувствовал себя защищенным. То, что они сожрали, еще билось в каждой крохотной вене, стучало в голове. Доминик понял, что свихнулся бы в своем номере, в одиночестве, потому что спектр красок, уготованный им этим городом, оказался слишком ярок, почти невыносим. - Что ты тут делал? - спросил Доминик. - Дрочил, - Мэтт захлопнул книгу, которую читал, и забрался к нему в постель. - Хорошо, что ты пришел. Я бы с катушек тут слетел в одиночестве. - Тоже, да? - Меня дрожь пробила, - он и правда дрожал, и Доминик неосознанно вжал его в себя покрепче. - Блядь, это здесь так холодно, или мой организм свихнулся? - Это ты свихнулся. Попробуй заснуть. Никто из них заснуть не мог, потому что сердца обоих бухали, как молотки, в груди, в висках, в кончиках пальцев и ниже пояса, кровь кипела, насыщенная дрянью, а на потолке складывались загадочные письмена, откровения богомолов, усатых карпов и золотых рыбок, нетленные свитки на все времена. - Я хотел бы быть карпом, - пробормотал Мэтт, засыпая. - Я хотел бы быть тобой. - Зачем? - Мэтт обернулся, даже в темноте Доминик разглядел его ошалелый взгляд. - Чтобы понять, что у тебя в голове, дубина. Почему все нормальные люди хотят жрать и трахаться, а ты хочешь быть карпом. - Тебе бы не понравилось, - низкий смешок, прозвучавший следом, обрушил тишину, которая и так надвигалась на них с потолка, подсвеченного ночными свитками. Они заснули в обнимку, обвивая друг друга, как сломанные кузнечики, в зарослях психоделической травы, на берегу пруда с бородатыми карпами. - Ты забыл Канье! - Мэтт проорал это ему в ухо уже на пороге самолета, когда ветер, поднявший дыбом волосы, забил обратно в глотку непроизнесенное "сайонара". - Я отомщу тебе, сука! - Это каким образом? - Доминик ответил, когда они уже были внутри. - Найду то, что тебе дорого, и разъебу его. "Ну, тут ты никогда не сможешь со мной поквитаться", - подумал Доминик, машинально ероша винно-красные волосы на затылке друга. - "Ты слишком любишь себя".