You know it's never too late
27 июля 2015 г., 11:40
«Когда облака сгорают, распахни окно: я вижу, небо по-прежнему голубое».
Солнце — чёртов раскалённый фонарик — слепит глаза; от его жара по спине течёт пот. Одной рукой придерживаю метлу, парящую на уровне колен, другую протягиваю к Гермионе, нерешительно застывшей в двух шагах от меня. Она явно боится подойти ближе, хоть я и уговаривал её битый час, чтобы провести тренировку. — Неужели ты боишься? Я тебя в обиду не дам, сама знаешь. Она кивает, подтверждая, но подойти всё равно боится. Нетерпеливо шевелю пальцами, разглядываю её, склонив голову набок. В солнечном свете её карие глаза кажутся будто бы подсвеченными изнутри, как и небрежно убранные в косу каштановые волосы, на солнце отливающие рыжим. Она, конечно, далеко не так красива, как Флёр — в ней нет её утончённости и грации, — и не так пропорционально сложена, как Анджелина — со спортом Грейнджер явно не дружит. У неё угловатая фигура, с острыми локтями, бледной кожей, длинными худыми ногами и плечами чуть шире, чем они должны бы быть у девчонки. Лицо маленькое, с выступающим подбородком, длинноватым носом, выдающим природное любопытство, губы тонкие, а брови слишком густы и выделяются, как и высокий лоб. Но она обаятельная, этого не отнять. И я знаю, как мягки на ощупь её волосы, кажущиеся жёсткими и непослушными, как и их хозяйка. Знаю, как приятно целовать её тонкие губы, лоб, подбородок, щёки и самый кончик носа. Знаю, как она вздрагивает от любого к ней прикосновения, и как прикрывает глаза, если провести пальцами по её шее к ключицам или поцеловать за ухом, предварительно убрав вьющиеся каштановые прядки, которые так легко пропускать между пальцами. Я знаю, как это — любить её. И какой бы она ни была, она мне нравится в любом случае. Это одна из самых постоянных вещей в моём мире. — Ты наверняка считаешь меня ужасной трусихой, — заявляет она, нервно теребя рукой край майки. — Считаю. Но ты можешь меня переубедить. — Взглядом указываю на руку и вновь шевелю пальцами, словно пытаясь поймать скользящий по ней солнечный луч. — Метла не понадобится: мне всё равно предстоит лететь на фестрале с Кингсли, — упрямо возражает Гермиона. — Не пытайся заставить меня ревновать. Неужели ты доверяешь Брустверу больше, чем мне? — Он относится к жизни куда серьёзнее, чем ты. — К твоей жизни у меня самое серьёзное отношение, — заверяю её, зная, что она улыбнётся этим словам. И точно, нехотя улыбается, качая головой. — Ну же, Грейнджер, поторапливайся, иначе у меня вспотеют ладони, и когда я поднимусь достаточно высоко, то не смогу удержаться на метле и упаду вниз, а там уж и костей не соберёшь. — Так ты предлагаешь мне разделить твою участь? — Она хмурится, но не всерьёз, я знаю. — Что может быть романтичнее трюка «Ромео и Джульетта»? — То, в какую кашу превратятся наши тела на земле? — Гермиона скептически приподнимает бровь. Сделай так ещё раз. — Малопривлекательное зрелище, тебе не кажется? — Порой твой прагматизм меня пугает. — Это корявое проявление чёрного юмора. — А мне нравится. — Она смеётся. — Ну, так что? Устало встряхиваю рукой. Держать её на весу тяжеловато, особенно когда в спину бьёт жаркое полуденное солнце. Метла, зажатая меж ног, вибрирует, напоминая о том, как ей хочется поскорее взмыть в небо. Мне всегда нравилось это чувство, когда отталкиваешься от земли и поднимаешься ввысь, а в лицо тебе бьёт прохладный ветер, и ты кажешься себе свободным, как птица, даже во время матча по квиддичу, где необходимо лупить шальные бладжеры, чтобы они не сбили тебя. — В жизни всё надо попробовать. — Почему-то под «всё» люди чаще всего подразумевают наркотики, алкоголь и разгульный образ жизни, напрямую связанный с опасностью, — недовольно бурчит Гермиона. Закатываю глаза и снова слышу, как она смеётся. Обычно она редко это делает, но только не со мной. Порой мне кажется, что рассмешить её сложнее, чем пробраться в башню, охраняемую огнедышащим драконом здравого смысла. — Ты сейчас дождёшься, и я насильно посажу тебя сюда. — Сначала тебе придётся иметь дело с моей волшебной палочкой, Фредерик. — Не будь занудой и не называй меня полным именем. Идём же! Мне скоро надоест тебя уговаривать. — Ладно. Она закатывает глаза, но всё же идёт ко мне, и доверчиво протягивает ладонь, и перебрасывает ногу, усаживаясь позади меня, и обвивает моё тело кольцом рук, и утыкается лбом в шею. Подсказываю ей поставить ноги на специальные подставки у хвоста метлы, покрепче сжимаю метловище — чёрт, руки-то действительно вспотели! — и, что есть сил, отталкиваюсь от земли. Гермиона крепче вцепляется в меня и визжит куда-то в левое ухо, руки сжимают живот так сильно, что дыхание перехватывает. Старина «Чистомёт» уверенно набирает скорость и высоту, так что вскоре «Нора» внизу кажется башенкой, сложенной из спичечных коробков, а солнце, нависшее над нашими головами — сочным яблоком, которое легко можно сорвать с ветки, — только руку протяни. Подозреваю, что все мои наставления вылетели у Гермионы из головы. Догадаться нетрудно: она не открывает глаза, что-то визжит мне на ухо (кажется, «Немедленно спускайся вниз, Фредерик Гидеон Уизли, пока мы оба не исполнили трюк «Ромео и Джульетта», а если это случится, я придушу тебя!») и цепляется за меня так сильно, что угрожает спихнуть нас обоих вниз. — Держись крепче, — кричу ей через плечо, обернувшись, и она затихает, а потом снова кричит, когда метла под моим руководством несётся вперёд так быстро, что окружающее пространство сливается в одно размытое пятно. А ведь это ещё не предельная скорость, которую Гермиона вряд ли выдержит. Раз круг. Два круг. Три круг. Гермиона вроде бы расслабилась — во всяком случае, её хватка не так сильна, а сама она открыла глаза и даже отлепилась от моей спины, оглядываясь по сторонам, когда я снизил скорость, чтобы предоставить наилучший обзор. Отсюда вся местность лежит как на ладони: и «Нора», и холм за нею, и деревня у подножия этого холма, и поля, а вдалеке — жутковатого вида постройка, в которой обитают Лавгуды. И автострада, уходящая к Лондону и ещё бог весть куда. А над всем этим — безбрежный купол ослепительно ясного голубого неба, сверкающего точно начисто отмытое прозрачное стёклышко. Эмоции переполняют меня, и я ликующе кричу, отпустив черенок метлы и вскинув руки. Гермиона снова взвизгивает, метла кренится, и приходится выравнивать её, оставив эмоции на потом. После пятого круга Гермиона кладёт голову мне на плечо, и мы снижаемся — осторожно, без резких рывков; таким и был наш полёт — спокойным, даром что на головокружительной высоте. — Ты — наглый обманщик, Фредерик Уизли! — устало бурчит Грейнджер, когда я без спросу подхватываю её на руки и ставлю на твердую землю. Руки с моей шеи она не снимает, и мы стоим возле упавшей в траву метлы, вдыхая свежий воздух. — Только не говори, что тебе не понравилось. — Не скажу. Она привстаёт на цыпочки и целует меня в уголок губ, разглядывая через прикрытые веки. В растрёпанных волосах будто бы солнце запуталось, и я запускаю пальцы в тёмные пряди с намерением выпутать назойливые блики. Они падают на плечи, а Гермиона склоняет голову, и в этот момент мне кажется, что кому бы то ни было далеко до неё, как до Луны. Она необыкновенная — и немножечко моя. Вообще-то это была моя идея — забраться тайком в лавку старика Олливандера и посмотреть, что там есть интересного. Уж больно чуднóй казалась темнота его магазинчика с рядами коробочек, где хранились волшебные палочки — и, как нам казалось, нечто куда большее. А потому мы с Джорджем, улучив момент и улизнув от ма, возившейся с Джинни, шмыгнули обратно в тёмное помещение, откуда вышли не так давно после того, как малыш Ронни выбрал себе палочку. Зрелище, по правде, было не впечатляющим. Нам повезло, что покупателей в тот момент не было, а сам владелец закрылся в своей каморке. Посмеиваясь, мы полезли вдоль стеллажей, пыльных и покрытых паутиной, где ровными рядами выстроились узкие коробочки со всякими загадочными пометками. Лично меня моя волшебная палочка вполне устраивала, и устраивала бы куда больше, если бы ею можно было пользоваться на каникулах… По правде говоря, это не особо останавливало — в доме, где есть взрослые волшебники, можно колдовать без опаски: по закону тебе ничего не припишут, но всё-таки тайком, а если заметят родители, то вообще пиши пропало. Но сюда мы забрались не за новыми палочками — упаси Мерлин! — а из простого любопытства. Но просидели мы тут недолго: очень некстати прозвенел дверной колокольчик и зашли посетители, а сам старик Олливандер вылез из своей каморки и, уж конечно, заметил нас. Но перед этим я столкнулся взглядом с девчонкой — высокая, с длинным лицом и нахмуренными бровями, удивлённо приподнявшимися, когда она нас заметила. Я подмигнул ей, прижав палец к губам, почувствовав — не знаю, почему, — что она нас не выдаст. Ну, не выдала бы, не заметь нас прежде Олливандер. А так он заметил и крикнул что-то, а Джордж дёрнул меня за руку — и вот мы припустили во все лопатки к выходу из магазина, где нас поджидал неприятный сюрприз. Ну вот кто так носит свой багаж? Оригинально, ничего не скажешь, и очень даже удобно — но уж точно некстати на пороге магазина, откуда ты собираешься элегантно свалить до того, как тебя поймает его хозяин. Ещё и чемодан оказался таким тяжёлым, что мне показалось, будто сверху сверзилась целая скала. Джордж рядом со мной мужественно молчал, пока я недовольно кряхтел, и мы оба пытались сбросить увесистый багаж растрёпанной девчонки и её спутницы. А тут ещё и ма, догадавшись, куда мы исчезли, зашла, и нам с Джорджем сразу стало ясно, что обычным нагоняем сегодня отделаться не удастся. — Что у тебя в этом чемодане? Булыжники? Но ответа я не слышу, а потом по моей же просьбе чемодан с нас снимают, и мы поднимаемся на ноги, радуясь, что лёгкие не расплющились под его тяжестью. Ма удивительно добродушна, хоть и пытается приструнить нас с Джорджем, но мы на это внимание не обращаем. Ещё бы — ведь сейчас эта девчонка будет выбирать себе палочку! Может, устроит представление получше Рона? Мы в своё время едва не разнесли эту самую лавку по кирпичику… У неё и правда получается получше, хотя она смущается и явно недовольна нашими подшучиваниями. Надо же, какая зануда! А мне казалось, что она куда более легкомысленна. Даже разочарован как-то. Палочку она выбрала, а мы вынуждены были уйти — пора домой, всё такое… Вечно на самом интересном месте! На прощание Джордж крикнул ей: — До встречи в Хогвартсе! А я, не удержавшись, шепнул девчонке: — А может, даже раньше. Позже, дома, ма отчитала нас за своеволие и сумасбродную выходку, пожаловалась отцу, пригрозила даже, что в следующем году не возьмёт с собой, когда Джинни нужно будет собирать в школу. Но она отходчивая, уж мы-то с Джорджем это прекрасно знаем. А там мы были заняты делами куда более важными, и вылазка в лавку Олливандера забылась, а с нею забылась и растрёпанная девчонка с лицом зануды и на редкость увесистым чемоданом. После этого мы ещё встречаемся несколько раз — в поезде, когда эта самоуверенная девица — мисс Грейнджер, о Мерлиновы тапочки! — пытается левитировать чемодан, и за факультетским столом — надо же, Шляпа отправила её на Гриффиндор! — и в школьных коридорах, и поздним вечером в Общей гостиной, где она сидит, с головой уйдя в книжки по обучению полётам на метле. Мне кажется, что я знаю её — она настоящая зануда и повёрнута на правилах, и у неё нет друзей из-за её невыносимого характера, и она всегда говорит немного свысока, будто бы снисходя до собеседника, и знает всё-всё на свете, и вечно пропадает в библиотеке, а под рукой у неё всегда книги, и она постоянно— вы только подумайте! — читает или делает домашнюю работу. Свихнуться можно! Как-то раз мы даже повстречались в коридоре. Дело было после отбоя, когда мы с Джорджем и Ли планировали разведать обстановку в одном из потайных путей с карты Мародёров и крались к нужному месту, когда услышали грохот доспехов, а затем увидали саму мисс Грейнджер. Мелкая заблудилась и явно не могла найти дорогу в башню, а помогать ей не хотелось чисто из вредности — она же заложила Симуса и Дина, первокурсников, которые собирались вместе с нами прошвырнуться по замку. Это потом уже выяснилось, что Гермиона не специально это сделала, просто проболталась Перси, но тогда-то я, идиот, этого не знал, и, само собой, симпатий к ябеде не испытывал. Однако Джордж пихнул меня, пришлось проводить зазнайку до Полной Дамы. Похоже, она совсем не понимает шуток — смотрит настороженно и мрачно, и подбородок свой вечно задирает, будто бы ей даже рядом стоять противно. Недавно я пытался приободрить её перед предстоящими уроками полётов, так она даже слушать не стала, съязвила что-то, и помогать расхотелось. К ней по-человечески, а она… Неудивительно, что с ней никто не дружит. «Я с хулиганами дел иметь не хочу». Ага, как же! А потом мы прознали, что у заучки Грейнджер день рождения, и её вряд ли кто-то поздравит. Вон она, весь вечер сидит грустная на своём излюбленном месте, подальше от толпы, что-то чёркает на листе пергамента, крутит прядь волос, кусает губы, водит кончиком пера по носу. Плоды её размышлений скоро удаётся увидеть: горькое письмо, полное едкой самоиронии, и у меня даже ёкает что-то внутри, когда обнаруживается, что злючка на самом деле довольно ранимое существо. А ведь по ней и не скажешь — вечно держит себя в руках, контролирует эмоции и чувства и говорит сдержанно, серьёзно… не обратив внимания на удивлённый взгляд Джорджа, я взял перо и написал несколько ободряющих поздравительных слов на черновике, после чего уговорил Джорджа прогуляться до совятни, куда как раз вела дорожка следов, принадлежавших маленькой девочке. Встреча вышла не слишком приятной, правда, но что-то после того вечера изменилось в мисс Грейнджер: она стала немножко мягче, если такое можно себе вообразить, а я понял, что она не такая, какой хочет казаться — впрочем, как и все мы. В этом мне очень скоро удалось убедиться — когда после инцидента в женском туалете на Хэллоуин Рон и Гарри подружились с ней. Мы с Джорджем тогда тоже начали с ней общаться и обнаружили, что были правы. Подшучивать над вечно серьёзной девчонкой было так забавно, когда она недовольно хмурилась и делала вид, что её совсем не трогают наши подколки. А я всё гадал, каким же увесистым должен быть тот камень, что сумеет пробить окружившую её броню? Уже потом мне стало понятно, что броню пробивают не камни, а простое участие, теплота, забота, — чувства, на первый взгляд не ассоциирующиеся с Гермионой Грейнджер, но являющиеся к ней ключом. Так и шло наше общение, строившееся на дружеских подшучиваниях с нашей стороны и её строгости в качестве противовеса. Мне всегда было интересно, что же такое есть между ней, Гарри и моим младшим братцем, что из них вышло такое неразлучное трио? Иногда даже казалось, что мальчишки — тьфу ты, ну и глупые же мысли! — влюбились в неё, но нет, ничего такого между ними не наблюдалось, а я не мог понять, почему это так меня радует. На третьем курсе Гермионы мы были уже на пятом, и перед нами с Джорджем и Ли замаячил призрак СОВ — экзаменов, которые сдавать уж совсем не хотелось. Вместо подготовки мы нашли себе занятие поинтереснее. Загоревшись идеей открыть собственный магазин волшебных товаров, мы принялись разбирать все розыгрыши, которые устраивали раньше, и на их основе, а так же на основе новых выдуманных проделок создавать разные прикольные штучки. Для этого требовалась куча всяких заклинаний, а потому мы по своей воле корпели над книгами в обществе мадам Пинс. И, конечно же, это не осталось тайной для Грейнджер. В один из дней она обнаружила нас в библиотеке за подготовкой к СОВ (хотя это было совсем не так), а чуть позже согласилась помочь. Это была идея Ли — привлечь Грейнджер в помощь под предлогом зубрёжки. На самом же деле заклинания шли в копилку материала для нашей деятельности. Признаться, эти посиделки нас очень сблизили. Было здорово вместе шутить, смеяться, разучивать новые чары — и наблюдать за тем, как постепенно теплеет взгляд Грейнджер, как она отводит глаза и улыбается, качает головой и с умным видом демонстрирует применение того или иного заклинания. Один раз мы неплохо с ней повеселились, когда я случайно взорвал стакан, превратив его в кучу разноцветных перьев. Ох и шуму тогда было от мадам Пинс! Или когда я показывал ей, как применять Веселящие чары — пожалуй, самое нужное волшебство для маленькой чёрствой зануды. Сначала она так скептически ко всему отнеслась, но потом, стоило нам остаться вдвоём, тут же всё поняла, пока я водил её рукой с волшебной палочкой, показывая, как правильно колдовать, и скоро нам стало так легко, как уже давно не бывало. Но на первых порах у неё ничего не получалось, Грейнджер даже собиралась бросить всё и комично злилась. Похоже, привыкла сдаваться после каждой неудачи, а ведь надо проявлять упорство. В жизни ничто не даётся так же легко, как успехи на уроках. А ещё я понял, что она очень самоотверженная, верная слову и чуткая — когда узнал, что она допоздна засиживалась в библиотеке, ища материалы для помощи Хагриду, и при этом успевала с нами заниматься (тут стало стыдно, что мы её обманываем), а ведь у неё ещё собственные дела имелись. Теперь стало ясно, почему их с Гарри и Роном так многое связывает: она отличный друг. И мы друзья, как я ей объяснил. Грейнджер удивилась, вытаращилась на меня, будто думала, что я с ней просто так сижу, но потом так улыбнулась, что… Ну, не объясню я этого, как ни крути. А летом она приехала к нам в «Нору» перед Чемпионатом мира по квиддичу, и наш обман насчёт подготовки к СОВ раскрылся. Мне не хотелось её обижать, но сделанного не воротишь, и она долго с нами не разговаривала, старательно избегала контакта, и я не могу этого осудить. Впрочем, так продолжалось не всё время, и мне удалось помириться с ней. Почему-то мне казалось это важным, и вот мы снова друзья, и Грейнджер уже не смотрит обиженно и подозрительно, не шарахается и даже улыбается нашим с Джорджем шуткам. Это его идеей было помириться, но в этом я ей ни за что не признаюсь даже теперь. Во время учебного года вся школа будто с ума посходила накануне Святочного бала. Девчонки ходили стайками и игриво стреляли глазами в мальчишек, а те всё никак не могли решиться и позвать кого-нибудь, ведь они так весело хохочут над ними у всех на виду! Хорошо, что нас с Джорджем эта проблема не беспокоила: девушек мы себе нашли очень быстро. Лично у меня не было сомнений в том, кого пригласить, и я в пример остальным демонстративно позвал Анджелину в Общей гостиной. Она просияла, а подружки потом несколько дней вились вокруг неё, выспрашивая, встречаемся ли мы. Если даже и нет, то скоро всё так и будет, я был уверен в этом на все сто. Днём, перед самым балом, мы с ребятами затеяли перестрелку снежками, и в нашу игру удалось даже Грейнджер завлечь. В последнее время мы (ладно, я) постоянно над нею подшучивали: она один за другим отшила сначала Гарри с Роном (Ронни был инициатором предложения «пойти втроём по-дружески»), а потом беднягу Невилла. Я советовал ей не разбрасываться поклонниками (ну серьёзно!), а она сердилась и отвечала, что кавалер у неё уже есть. Естественно, в это не верилось, ведь никто не видел этого загадочного парня, и потому я упорно доставал её в надежде или выпытать имя неизвестного, или убедиться в том, что никуда она не пойдёт, как утверждали Лаванда и Парвати. Не знаю, зачем мне это было нужно, просто я не мог остановиться, и в итоге в тот день мои подколки вывели её-таки из себя, и она ринулась на меня со снежками. Правда, это оказалось весело, ничего не скажешь, а потом Грейнджер ушла в замок, с гордым видом сообщив, что ей необходимо готовиться к балу. Ага, как же. Позже, в комнате, натягивая костюм, я жалел о том, что доставал её. Нет, действительно, мне было жаль Грейнджер: она не пользовалась успехом у мальчишек, и ей наверняка было больно и обидно от моих приставаний. Нужно будет извиниться перед ней завтра. Шутки шутками, а палку перегибать не стоило. При мысли о том, как она будет сидеть в одиночестве своей спальни, пока все веселятся, а соседки по комнате злословят на её счёт, мне стало как-то не по себе. Из зеркала на меня смотрел самоуверенный наглый тип, из-за которого Гермиона наверняка часто грустила и чувствовала себя униженной. Тошно от самого себя. Чем я думал — а думал ли? — устраивая этот балаган? «По-вашему, меня никто не мог пригласить на бал? Но кое-кто считает меня привлекательной и пригласил самым первым. Так что на бал я иду не одна!» Н-да, неловко вышло, стоит признать. Джордж ушёл раньше меня, пока я возился с галстуком и собственными разрозненными мыслями, и когда посмотрел на часы, то обнаружил, что уже опаздываю. Анджелина наверняка нетерпеливо ждёт в гостиной или у дверей Большого зала и будет злиться, а мне только этого сейчас не хватало. Потому пришлось торопливо выскочить из спальни и едва ли не свалиться кубарем с лестницы в гостиную. Правда, оказалось, что там ещё кто-то есть, а значит, этот кто-то может помочь мне с галстуком. Глупо, но, в отличие от Джорджа, я с ними никогда не справлялся. Вот вам и «абсолютно одинаковые», «практически один человек»! Пришлось окликнуть девчонку, и когда она обернулась, я с удивлением признал в ней заучку Грейнджер. Нет, вы только подумайте, как могут изменить человека причёска и платье! Она казалась немного выше и куда более женственной, нежели в обычной школьной форме, а убранные назад волосы открыли взгляду лицо, оказавшееся не таким уж узким и строгим. Какие перемены — и всего-то за то время, что мы не виделись! В последний раз я видел её раскрасневшейся и растрёпанной, смеющейся и слегка неуклюжей, — а теперь передо мной стоит смущённая, чертовски симпатичная девчонка, которую не стыдно и на свидание позвать. Как похорошела! — Грейнджер, ты, что ли? Вот так неожиданность! В гостиной не очень хорошее освещение, но все перемены в Гермионе видны как на ладони. Да уж, стихами заговорил. И непохоже, чтобы она собиралась при таком параде просидеть ночь в комнате. А значит, кавалер всё-таки имеется. Интересно, кто же? — Я думала, ты уже ушёл, — смущённо пробормотала девчонка. И куда только подевался привычный резкий тон и самоуверенный вид зануды? — Видимо, опаздывать не я один люблю, — подмигиваю ей, внимательно разглядывая с головы до ног. — Мой аксессуар решил подвести меня именно сегодня. — Я показал ей на галстук-бабочку. — Что ж, я могу помочь, — предложила Гермиона, оторвав взгляд от ковра. — Извольте, мисс Грейнджер. Смех оборвался, когда она взяла у меня галстук и подошла ближе, повертела его в руках, а потом оценивающе оглядела воротник, после чего перебросила ленту мне через шею и принялась колдовать над узлом. Вблизи она оказалась ещё симпатичнее, и нос её уже не казался таким длинным, подбородок — выступающим, а губы, что-то беззвучно шептавшие — тонкими. Хотя, может, дело в полумраке, порой творящем с людьми страшные вещи? От моего взгляда она смущалась, и пальцы у неё дрожали, — холодные, они касались кожи на шее, и из-за этого всё тело пробивала дрожь мурашек. У Джорджа получалось куда быстрее, а может, я и сам бы справился, потратив меньше времени. Но тут Грейнджер — нет, вы представьте, сама Гермиона Грейнджер завязывала мне галстук! — закончила и тут же отступила, оглядывая творение рук своих. — Я думал, ты меня задушишь. — Стоило бы — за все твои насмешки. Снова вздёрнутый подбородок и затаённая обида. Нужно срочно что-то с этим делать. И потому я предложил ей проводить её к Большому залу, а она, к моему удивлению, согласилась и доверчиво положила свою руку на мой локоть, и мы шли по опустевшим школьным коридорам, и я дразнил её, громогласно напевая мотив помпезного марша, чтобы обозначить наш выход, а она тихонько посмеивалась, думая, что это незаметно. По тому, как вспотела её ладонь, как Гермиона нервно оглядывалась, свободной рукой теребила край платья и покусывала губу, сделал вывод, что она волнуется, и спросил напрямую. Девчонка смутилась, но призналась и тут же споткнулась, чертыхнувшись себе под нос, а я с трудом удержался от смеха и крепче сжал её руку. Надо же, какая самокритичность! Несколько ободряющих слов, и Грейнджер расцвела, словно майская роза. У неё даже улыбка, по-моему, изменилась, но зацикливаться на этом я не стал и, оставив её у лестницы, поспешил вниз. Анджелину заметил сразу же — такую трудно не увидеть; она улыбнулась, помахала рукой, и я поторопился к ней навстречу. Руки у неё тёплые, как и у меня, и улыбка широкая, и черты лица такие привычные и неизменные. А Грейнджер отхватила самого Виктора Крама! Я сначала глазам не поверил, а потом увидел, как она прошла с ним мимо, и она смотрела на него таким восхищённым и влюблённым взглядом, каким никогда не смотрела на меня — ни до, ни после, — словно он был для неё каким-то божеством, и она была благодарна ему. Они казались гармоничной парой, этого не отнять, и я даже поздравил её с удачной партией, на что она смущённо улыбнулась. А потом они танцевали у всех на виду — как же, он ведь чемпион, — и сидели за лучшим столиком, и потом снова танцевали, и гуляли, и опять танцевали. К слову, я тоже тогда отхватил себе танец, и, как мне показалось, Гермиона не испытывала при этом особого восторга. Мне даже показалось, что она откажется и оставит меня по-идиотски стоять в одиночестве отвергнутым, но нет, её рука в моей, и мы кружим в вальсе — не таком идеальном, конечно, ведь классические танцы совсем не моя стихия, и я даже умудряюсь оттоптать своей партнёрше ноги, что явно не подняло меня в её глазах. Впрочем, какая разница? Спокойное течение танца надоело, и, повинуясь порыву, я резко сменил направленность в сторону безумной пляски. Грейнджер растерялась, не зная, что делать, не поспевая за моими движениями и скоростью. Но в конечном итоге фрист пришёлся ей по душе, и она втянулась, смеясь и подыгрывая, и причёска её слегка растрепалась, улыбка казалась шире и искреннее, а глаза — ярче. И это было здорово. Мне хотелось спросить её о том, как Виктор пригласил её, когда и где он это сделал и почему выбрал именно её, но это означало бы испортить ей вечер, а я и так уже много чего испортил. Поэтому, когда танец закончился, я вернулся к Анджелине, до того танцевавшей с Джорджем, и мы продолжили выплясывать и фрист, и вальс, ведь моя партнёрша была обижена тем, что не станцевала со мной ни одного медленного танца. Не знаю, почему, но вальсировать с Анджелиной было легче и проще, меня не смущало то, что я неосмотрительно наступал ей на ноги — ну не для плавных танцев я рождён! — а она постоянно что-то говорила, задумчиво меня разглядывая. Грейнджер почти всё время смотрела куда угодно, но не на моё лицо, Джонсон же не отрывала взгляда от моих глаз. Самоуверенная однокурсница была явно без ума от меня! И это льстило. Мы неплохо провели время, а потом Анджелина потянула меня в башню факультета. — Пошли, там никого нет, — шепнула она, и её горячий шёпот опалил ухо. А там, на диване у камина, когда мы впервые целовались, наслаждаясь процессом, все мысли о Грейнджер исчезли сами собой и потом долгое время меня не беспокоили. Как-то раз ночью мы с Джорджем пошли в совятню отправить письмо Людо Бэгмену, этому проходимцу, так и не вернувшему нам долг, и повстречались там с Грейнджер. Странно, что забыла здесь заучка в столь поздний час? Почти сразу же выяснилось, что она гуляет с Виктором Крамом, и я удивился: мне казалось, что их связывал только Святочный бал и ничего более, но, видимо, нет. Хотя Рон и прожужжал нам с Джорджем все уши о том, что общение Грейнджер с Крамом есть штука очень неправильная и к добру не приведёт. Этот болгарин мне сразу не понравился, ещё на матче: хоть и летал он великолепно — было бы глупо отрицать, — кто его знает? К тому же он всё-таки из школы, где изучают Тёмные искусства, а Грейнджер такая доверчивая бывает иногда, что это может привести к печальным последствиям. По дороге в замок Джордж прояснил мне, что Грейнджер уже давно бегает к Краму на свидания, и только я этого, похоже, не замечал. Ну так меня это и не интересовало. Лёжа в кровати, я всё представлял себе, как эта сладкая парочка гуляет в окрестностях Хогвартса или пробирается на корабль Дурмстранга, где, быть может, они занимаются тем, о чём шепталась с подружками Мэгги Стоун (нет-нет, я не подслушивал! Это Анджелина рассказала). И почему-то от того, что рисовало мне разгулявшееся воображение, было как-то не по себе. Гермиона Грейнджер и Виктор Крам. Всезнайка и триумфатор недавнего Чемпионата. Прямо-таки сказочный расклад. И Грейнджер на него так влюблённо смотрела сейчас, как и тогда, на балу. Да и он неожиданно встал на её защиту, прям-таки идеальный парень, мистер Совершенство! А знает ли этот Вики, как Грейнджер смеётся, если суметь её рассмешить? Как забавно хмурится, выказывая недовольство, или задумчиво покусывает нижнюю губу, или постукивает пальцем, или раздражённо сдувает с лица непослушные пряди волос? Как внимательно смотрит — так, будто бы знает и понимает всё, что ей говоришь, и действительно слушает тебя, слышит? Каким голосом парирует шутливые высказывания, сердито выговаривает или напевает себе под нос? (Да-да, сам пару раз слышал, когда она думала, что рядом никого нет). Наверняка он ничего такого не знает, но это не помешало ему пригласить её на Святочный бал, — и это не заставило меня так поступить. В тот момент Анджелина казалась мне самой идеальной девчонкой на свете, может, потому что находилась рядом намного дольше, или была более знакомой, или разделяла мои шутки, или смотрела так заинтересованно в мою сторону, что не оставалось сомнений в её симпатии? Она была как на ладони, а с Грейнджер ничего нельзя было точно понять. Она могла говорить, что ей всё равно, а потом ходить расстроенной. Или наоборот подшучивать с такой дьявольской усмешкой, словно всегда этим занималась. Или в процессе разговора задумываться о чём-то и сидеть с немного рассеянным видом, а потом смущённо отводить глаза и излишне резко отнекиваться, мол, ничего такого не было. Это интриговало и продолжает интриговать меня даже сейчас. А тогда я относился к ней как к младшей сестре, тем более что она больше общалась как раз с Ронни и Джинни. Маленькая лохматая зануда с острым языком, всё чаще парировавшая наши шутки, постоянно находящаяся где-то поблизости, влезающая в неприятности вместе со своими друзьями… Неудивительно, что я видел в ней всего лишь девчонку, похожую на Джинни. И серьёзных мыслей на её счёт у меня не возникало. Заснуть никак не получалось, и я решил спуститься вниз и подождать Грейнджер там. Не знаю, что мне стукнуло в голову, а может, в спальне было душно — чёрт знает, но диван в Общей гостиной показался мне самым удобным местом в эту ночь. Мне уже думалось, что Грейнджер вернулась, и, наплевав на всё, я заснул. Было в самом деле удобно — до тех пор, пока сквозь сон не ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. От такого сюрприза сразу же проснулся и увидел Грейнджер, удивлённо отскочившую от меня. — О, уже вернулась? Уже, между прочим, три часа ночи. — Спасибо, няня, — сердито ответила Грейнджер, и это заставило меня повнимательнее на неё посмотреть. Слово за слово мы разговорились, и чёрт меня дёрнул пристать к ней с нападками. Зачем я вообще не в своё дело полез? Меня это даже не касается! Слишком много на себя взял, и вот Грейнджер уже по-настоящему злится. Ну а что ещё можно подумать о её ночных вылазках? Всем понятно, что происходит на таких свиданиях, особенно если парень старше и опытнее тебя. Мне даже больно стало за Гермиону и обидно, едва только представил, как этот болгарин уговаривает её позволить ему большее… Морщусь. Неужели Грейнджер из таких? — Прекрати разыгрывать святую невинность, Грейнджер. Как будто я не знаю, зачем ученики Дурмстранга водят девушек на свой корабль поздно ночью. Не одна ты такая. Мэгги Стоун уже «гостила» у какого-то там Борислава Чёрт-знает-как-его-фамилия, и не только она. Но от тебя-то такого можно было ожидать в последнюю очередь. Что, вскружили тебе головку, да? И как это? Он хорош?.. Это всё вырвалось прежде, чем я успел прикинуть, что вообще говорю и почему обсуждаю это с Гермионой Грейнджер. А она смотрела на меня, дрожа от злости и обиды. — К твоему сведению, я была на корабле Дурмстранга всего один раз, и ни тогда, ни сейчас между нами с Виктором не было ничего такого, на что ты сейчас позволяешь себе грязно намекать. Он — не такой, как ты! Для него в девушке важна не красота, а ум! И он никогда бы не позволил себе… Да ничего он себе не позволял по отношению ко мне, ясно?! И тогда я сделал ужасную ошибку, за которую испытываю жуткий стыд даже теперь. Это был удар ниже пояса, чёрт возьми! Но как она могла так обо мне судить? (Хотя её правоту трудно не признать, как бы ни было обидно). Она так преданно выгораживала своего «возлюбленного», особенно сравнивая с ним меня и не в мою пользу, что аж зубы сводило от ненависти! Она делала мне больно, и всё, что я мог сделать в ответ — то же самое. — Это всё безумно интересно, Грейнджер. Говоришь, его твоя внешность не интересует? А почему он тебя тайком пригласил на бал, а не при всех? От него бы стоило этого ожидать. Или он тебя постеснялся? После этих слов в ней словно что-то сломалось. Грейнджер принялась говорить злобно, отрывисто, сверля меня яростным взглядом и неосознанно комкая в пальцах край одежды, и её слова били в цель, прямо в яблочко! — А потому что ему незачем было привлекать к себе ещё больше нежелательного внимания, устраивая шоу для публики, как это сделал ты. Поцелуи напоказ да публичные признания в любви — это дешёвая пародия на отношения, и ты с успехом демонстрируешь её всей школе вместе с Анджелиной. — Хватит, Грейнджер. Она не желала меня даже слушать. — Вас же только ленивый не заставал целующимися в любом уголке Хогвартса! Думаешь, это показывает, как сильны ваши чувства? Это ужасно! От-вра-ти-тель-но. — Перестань. Я не знал, куда себя деть от её правоты. — И, раз уж на то пошло, ты сам не имел ничего против, когда я уходила к Виктору в первый раз. Что же сейчас начал лезть не в своё дело? Тогда ты очень ловко прикрыл мой побег, самозабвенно практикуя поцелуй дементора с Анджелиной Джонсон на этом самом диване. — Замолчи! И я понимаю, что мы стоим друг напротив друга, вскочив на ноги, прерывисто дышим и смотрим глаза в глаза. Я чувствовал, что потерял контроль, её слова свели меня с ума, лишили рассудка. Огромных трудов стоило заставить себя процедить: — Не смей так отзываться о моей девушке, Грейнджер. — Тогда ты не смей лезть в наши с Виктором отношения, — было мне ответом. Разве после этого уснёшь? Гермиона ушла в свою спальню, а я со злости швырнул подушку в угол, а за ней ещё одну и ещё. Потом, поняв, что без них неудобно, притащил обратно. Ну вот и что теперь делать? Не этого я хотел, совсем не этого. Налетел на девчонку — в точности как ма, — испортил с ней отношения. Надо бы обсудить это утром. И утром всё-таки удалось поговорить — правда, итог беседы был не совсем таким, как мне того хотелось. Но вспоминать об этом не хочется: пробуждается давняя обида и злость на Джорджа, даже сейчас, когда он встречается с Анджелиной на полных правах, а не прикрываясь моим именем. Если бы не это, кто знает, как бы всё повернулось, и обратил бы я вообще своё внимание на Гермиону? Но что вышло, то вышло, и нынешним исходом событий я вполне доволен. Мне ли жаловаться, м? Она приехала к нам на площадь Гриммо на летние каникулы, и, надо признаться, после этого стало довольно весело. Не думать об Анджелине становилось проще, хотя Джордж маячил перед глазами непрошенным напоминанием о том, что же он натворил. Идея сыграть в прятки появилась неожиданно и так же неожиданно нас захватила. Естественно, Грейнджер участвовать в этом не собиралась, ну а я, в свою очередь, не собирался портить этим веселье остальным. И вот мы сидим в тесном старом гардеробе, считаем годичные древесные кольца, обмениваемся колкими репликами и ждём, когда нас найдут — или когда игра закончится. Это скучновато, и обществу Грейнджер я бы предпочёл чьё угодно, но, с другой стороны, это отличный повод поболтать с ней и сойтись немного поближе. — Грейнджер, а, Грейнджер? Почему ты такая догадливая, а? — Овсянки много ем. Ну просто сама мисс Непосредственность! Это забавно. Это интригует. — Слушай, у меня к тебе дельное предложение. — Это какое же? — Давай поболтаем. — Длительная пауза мне не очень нравится; готов поклясться, что знаю, о чём она думает. — Думаешь, из меня такой плохой собеседник? — Я не хочу тебя обидеть, Фред, просто у нас не так много общих тем для разговора. На редкость дипломатичный ответ, и я широко улыбнулся, зная, что она ни за что не сумеет этого разглядеть. В темноте как-то проще быть самим собой, уже не раз было доказано. — Мне почему-то так не кажется. Нам всё равно нечем заняться, так что давай поищем точки соприкосновения? В конце концов, мы общаемся уже почти пять лет, у нас должны быть общие темы… Давай я начну? Что ты думаешь о… О «Ведуньях»? И дело пошло на лад. Болтать с Грейнджер оказалось очень занимательно, удалось узнать о ней много нового, да и она, похоже, изменила своё обо мне мнение. — Но ведь ты вовсе не шут! — возмущённо воскликнула моя партнёрша по игре. — За наш разговор я успела тебя узнать и… — Ты правда так думаешь? Мерлин всемогущий, какая наивность! — Порой мне кажется, что меня не знает даже собственный брат-близнец. Её смущение, казалось, можно потрогать пальцами, его хотелось раскрошить, чтобы оно не занимало так много места между нами в этом тесном тёмном шкафу. Да только неосознанно делаю только хуже: её слова разбередили ноющую рану, связанную с Анджелиной и Джорджем. — Ценю твои сожаления, но ты совсем не тянешь на жилетку, в которую я бы мог поплакаться. — Даже не знаю, оскорбляться или радоваться, — съязвила Гермиона, и мне стало неловко. — Не злись. А потом нас находят, игра заканчивается, и я весь остаток дня и вечера думаю о Грейнджер, по большей части против своей воли. Не стоило забираться с ней в шкаф и болтать. Так было бы спокойнее. Когда я узнал, что Грейнджер вздумала бунтовать против Амбридж и даже устроить тайный кружок по изучению Защиты от Тёмных искусств, то сначала не поверил собственным ушам. Джинни попросила нас с Джорджем потихоньку разузнать, кто из школы был бы готов примкнуть к нам, и начало, таким образом, было положено. Мы собирались в Выручай-комнате, занимались под руководством Гарри, учились быть сильнее и опытнее — и это в итоге сыграло свою службу. В процессе иногда переругивались с Грейнджер, один раз дело даже дошло до небольшого поединка, после поражения в котором уязвлённая староста умчалась прочь из Выручай-комнаты. Пришлось пойти искать её, а потом немного приободрить. — Ты талантливая волшебница и замечательная староста, Грейнджер, так что мелкие промахи значения совсем не имеют. Грейнджер смотрела так доверчиво, внимательно, словно мои слова имели для неё решающее значение в чём бы то ни было, и это было приятно. В ответ на мои слова она улыбнулась и позволила мне проводить её, съязвив в ответ на насмешку. Не удержавшись, в Выручай-комнате я шепнул ей: — Знаешь, Грейнджер, в том споре именно я поставил на твою победу. — Это значит, что Джордж не верит в мои силы? — ехидно спросила девчонка, и я едва удержался от усмешки. До чего же упрямая язва! — Это значит, что в твои силы верю я. Имей это в виду. Это было правдой: в том споре я сам поставил на Грейнджер, полностью в ней уверенный. Она в самом деле сильная, и я невольно восхищался её силой духа, её талантами, её характером все эти годы. На Рождество, к всеобщему удивлению, Грейнджер приехала на площадь Гриммо, и, надо признать, её присутствие немного смутило меня. В последнее время я сам не мог понять, что со мной творится. А когда она при нашей встрече у спальни Джинни неожиданно взяла меня за руку, то и вовсе опешил от неожиданного прикосновения. Потом она, само собой, и вида не подавала, что делала что-то такое, и я успокоился. Но ночами всё равно не мог о ней не думать. Вспоминал мелкую одинокую девчушку со скверным характером и колючими репликами, какой она была на первом курсе, и то, как постепенно она менялась — и становилась всё ближе для меня. При этих мыслях в груди что-то странно ныло, а уж стоило представить её с Крамом, то и вовсе скверно получалось. У Джорджа-то всё наклёвывалось с Анджелиной, похоже, а я оставался один. А тут ещё и Грейнджер с её понимающими взглядами, странным поведением, неожиданно остроумными репликами, робкими улыбками и звонким смехом. Мне постоянно хотелось быть рядом с ней, она явно смущалась, и это наводило на мысль о её симпатиях в моём отношении, что интриговало. Могла бы такая, как Гермиона Грейнджер, увлечься мной? И мог ли я сам увлечься ею? По большей части мне казалось, что ответы на оба этих вопроса отрицательные. Но стоило Гермионе послать в мою сторону лукавый взгляд (подозревала ли она сама о лукавости каждого своего взгляда, обращённого на меня?) или улыбнуться-рассмеяться моей шутке, или отпарировать какую-либо из них, — и мне начинало вериться, что ответ на первый вопрос вполне может быть положительным, да и на второй тоже. Но, чёрт возьми, кто ж её разберёт?! С Анджелиной всё всегда было просто. С ней же — никогда. Это сводило с ума, и я склонялся к мысли о том, что у меня паранойя и что подружка Рона ни за что не станет думать обо мне в таком смысле. Всё это ставило меня в тупик. Судите сами: она возражает против наших шуточек, а потом дарит лучшее пособие по проделкам, — ну вот как, скажите на милость, её понять вообще?! В Рождественскую ночь я не смог отказать себе в удовольствии потанцевать с ней: сначала в шутку при всех, потом — спонтанно и в тишине тёмной комнаты. Мотив первой песни удивительно совпадал с моими мыслями: «О, пожалуйста, скажи, что позволишь мне стать твоим парнем, и, пожалуйста, скажи, что ты позволишь мне держать тебя за руку…» Нет-нет, я вовсе не собирался предлагать ей стать моей девушкой — да и с чего бы это вообще? — но они словно озвучивали мои сомнения на её счёт. А Грейнджер так волновалась, что даже глаз не могла поднять, и при том была непривычно весёлой, и это мне безумно нравилось и удивляло. А потом, обнаружив её в одиночестве и в каком-то печальном расположении духа, никак не мог сообразить, в чём дело и куда делась задорная девчонка, отплясывавшая со мной фрист. — А сейчас я иду спать, — как-то сердито сказала она, и я понял, что нужно делать. — Но ведь тебе не хочется, сама сказала. — На это ей возразить было нечего. — Слушай, у меня есть заманчивое предложение. Давай потанцуем? — Что? — Грейнджер была явно удивлена, и я тихонько засмеялся этому, зная, что она не услышит. — Ты хочешь потанцевать со мной? — А что в этом такого? Будь здесь Джинни или Тонкс, потанцевал бы с ними. Ну, или с Роном. Ну не в карты же с тобой играть, Грейнджер! Девушка, как-никак. И в тот момент я действительно так думал, сам не зная, как к ней относиться. Во многом, пожалуй, это зависело от её ко мне отношения, и я не хотел, чтобы она догадалась о сумбуре, воцарившемся в моей голове из-за неё. — О, да неужели? — ехидно отозвалась Гермиона. — Заметил? Я невольно вздрогнул от её слов и поспешил замаскировать волнение показным равнодушием. — Да я и не присматривался особо. — Даже показалось, что мои слова обидели её. Неужели она… Хм-м. — Послушай, мы вдвоём в одной комнате и явно не хотим спать. В волшебные шахматы ты играть не умеешь, а взрыв-колода надоела мне самому. Так давай потанцуем? Это было забавно и… приятно даже. В голове приятно шумело от выпитого сливочного пива, а от Грейнджер пахло чем-то до жути приятным, и мы были в комнате совсем одни, и она позволяла обнимать себя за талию и прижимать к себе ближе, чем то было определено рамками приличий, о которых ей наверняка было известно. — Прошлым Рождеством я подарил тебе своё сердце, но на следующий же день ты вернула его назад… На редкость привязчивый мотивчик ассоциировался с тем, что произошло между мной и Анджелиной, а Гермиона так внимательно прислушивалась к моим словам, что удержаться не было сил. — В этом году, чтобы избежать новых страданий, я подарю его кому-нибудь… Взгляд непроизвольно остановился на приоткрытых губах Грейнджер, и в этот момент вместе с выдохом вырвалось и окончание куплета. — Кому-нибудь особенному. Гермиона так внимательно, понимающе даже, уставилась на меня, что я мигом осознал свою ошибку. Неужели догадалась? Может, сама думала об этом? Да нет же, быть того не может, я явно перебрал. Чтобы Грейнджер заинтересовалась мной? Пф-ф. Мы слишком уж разные. Пришлось зажмуриться и покачать головой — воображение уже услужливо подставляло картинки, в которых моя партнёрша после этих слов медленно ко мне приближается с намерением поцеловать, а я не имею ничего против этого. — Привязалась же песня. Грейнджер, благодарю за танец. Не жалеешь, что согласилась? — Нисколько, — искренне выпалила Грейнджер, и после её слов стало как-то тепло на душе. Думать, однако, об этом не хотелось. Однако задуматься пришлось уже утром, когда при виде подарка Виктора Крама и восторженной на него реакции со стороны Грейнджер внутри внезапно всколыхнулось небывалое раздражение. Наш с Джорджем подарок был во сто раз оригинальнее, да и сделан с душой, чего не скажешь о толстенной энциклопедии, но Гермионе именно тот презент понравился. Но книга, подаренная ею, была выше всяких похвал! И это заставило внимательнее посмотреть на Грейнджер. Нет, всё-таки её не поймёшь. В вечер перед отъездом из особняка Сириуса я решил пробраться в библиотеку, где, судя по всему, коротала время Грейнджер. Мой приход явно удивил её и даже смутил, что мне было только на руку. Слово за слово мы разговорились в привычной шутливой манере, когда неожиданно произошло нечто, с чего всё, можно сказать, и началось. Я заметил омелу, расцвётшую над нашими головами, и явно не моими усилиями она там возникла, хотя староста, естественно, сначала подумала на меня. Мне же пришла в голову мысль о том, что из такой забавной случайности вышла бы неплохая и столь же забавная шутка, а потому принялся увещевать Грейнджер, мол, нам крайне необходимо последовать древней традиции и поцеловаться. Честное слово, она была так взвинчена, словно перспектива поцеловаться со мной равнялась перспективе поцеловать огненную саламандру. Неужели я настолько ей неприятен? На тот момент я забыл, что не в её правилах вот так вот запросто поцелуями разбрасываться: любая девчонка из моего окружения не стала бы так сопротивляться и не придала бы этому особого значения. Но надо было учесть характер Гермионы Грейнджер, чего я, само собой, тогда не сделал, увлечённый процессом. Зато сделал неверные выводы о том, что моё общество на поверку не доставляет ей никакого удовольствия — будь это не так, она бы уцепилась за возможность проявить свои чувства, разве нет? Всё это было так странно, я и сам не мог понять, что со мной творится, и в итоге спасовал первым. Просто когда она, решившись, прикрыла глаза и подставила губы, явно ожидая крепкий — настоящий — поцелуй, — я опешил. Целовать её не входило в мои планы, только разыграть — это ведь всё равно что поцеловать Джинни, чёрт возьми! — но вместе с тем мне до жути хотелось это сделать. Останавливало лишь то, что согласилась Грейнджер с явной неохотой, а мне только не хватало целовать девчонку, которая этого не хочет. Много чести, знаете ли. Зато отличный вышел розыгрыш! Так мне казалось в первые несколько секунд, когда Гермиона растерянно смотрела на меня, будто бы то, что я, смилостивившись, коснулся губами её щеки, оскорбило её в лучших чувствах. Ну вот скажите, хотел как лучше, а в итоге обидел. Она же сама ничего такого не хотела, а когда вышло, что ничего и не будет, оскорбилась! Чёрт знает что. Но потом у неё был настолько расстроенный вид, что я понял, что что-то пошло не так. Мне и самому стало не по себе немного, да и возможность, как ни крути, была отличная. Но ведь такая выходка могла всё усложнить, а мне только этого не хватало. Сам растерявшись, я совсем не знал, как мне быть, мог лишь продолжать доставать Грейнджер, намереваясь убедиться в том, что она действительно сама хотела поцеловать меня. Вдруг я ошибся? Вдруг, сделай я так, как она ожидала, я бы узнал нечто новое и, возможно, убедился бы в её чувствах, если они есть? — Прости, я вовсе не хотел смутить тебя тем, что случилось. Скажу даже больше, для меня самого это сюрприз. — Да уж, действительно сюрприз, ничего не скажешь. — Ну, то есть, я хотел сказать, что омела — вовсе не моих рук дело, я тут совершенно ни при чём. Это всё мои дурацкие шуточки, не воспринимай всерьёз. И, потом, — в необъяснимом порыве заправил выбившиеся локоны Гермионы в причёску, — я просто не смог удержаться. Признайся хоть, что хотела меня поцеловать. Когда она всё-таки сказала, что да мол, хотела, я снова опешил. — Да, я хотела тебя поцеловать. Но это было вызвано исключительно необходимостью. Я про омелу. Как я мог отреагировать на её слова? Значит, всё дело было в омеле, а не в чувствах. Так что всё правильно, в конечном итоге. — Да, конечно, омела. Думаю, она всему виной. Не придавай произошедшему особой важности, это было не всерьёз. Я попытался свести всё в шутку, и Грейнджер меня поддержала в этом. Правда, потом она сказала, что, мол, я сам бы не захотел её поцеловать, и я был уже готов опровергнуть её слова, но потом решил, что не стоит этого делать. Она, извинившись, торопливо убежала в спальню, а я долго ещё сидел и раздумывал над произошедшим. И совершенно не знал, что делать. С каждым днём всё становилось запутаннее и запутаннее. Однажды она нашла меня в Общей гостиной — дело было после одной из отсидок у Амбридж, когда она вспарывала мне руку своим пером (точнее, я сам это делал), — и принесла какой-то целебный раствор, и отпросилась с дежурства — всё ради того, чтобы подлечить мою ладонь. Она сосредоточенно промывала царапины, закусив губу, и это было чертовски приятно, и я сам не заметил, как поделился с ней замыслом, не дававшим нам с Джорджем покоя. Как и ожидалось, она пришла в ужас и принялась отговаривать меня. Забавно. — И потом, Гермиона, я тебе это не для того рассказываю, чтобы ты читала мне нотации. — А для чего же? Я запнулся, молча разглядывая Гермиону и впервые, пожалуй, не зная, что ей ответить. А она смотрела внимательно и будто бы не имела ничего против того, что я держу её за руку, и мы сидим вот так вот запросто одни, и между нами очень мало свободного пространства. — Захотелось. — Захотелось поделиться планами на будущее со старостой, которая к тому же ещё и страшная зануда? Полагаю, я не самый удачный субъект для откровенных разговоров. — Почему же? Ты ведь, прежде всего, друг, а не староста, правда? И к тому же этим Рождеством мне удалось выяснить одну страшную тайну. — Это какую же? Взгляд у Грейнджер был тёплый и заинтригованный, и она даже дыхание затаила, дожидаясь ответа, который вырвался у меня так легко, словно бы я его раз сто формулировал. Я и формулировал – в голове и сам не понимая, что делаю это: он был выводом из всех моих мыслей о Гермионе. — Оказывается, староста мисс Грейнджер вовсе не такая зануда, какой кажется. Вернее, какой хочет казаться. Это признание будто бы что-то разрушило между нами. Гермиона склонила голову, смущённо улыбаясь, а я машинально поглаживал её пальцы, тронутый оказанной ею заботой и тем, что она будто бы понимает меня. — Из тебя вышла отличная целительница. Очень… м-м-м… заботливая и чуткая. И это была чистая правда. Пока мы сидели, я даже забыл о том, что Джордж и Ли выбрались в Хогсмид, и вспомнил о том только когда они заявились в Общую гостиную. Хорошо, что они задержались и дали нам с Гермионой возможность побыть вдвоём наедине — удивительную и неожиданную возможность. С того момента всё пошло наперекосяк. Я уже не мог остановиться и чаще прежнего подкалывал Гермиону, крутился рядом с ней, провоцировал, наблюдал, желая выяснить, что она на самом деле думает там, под панцирем холодности, отрешённости и насмешек в качестве отпора. Удобный случай выяснился на День-задери-его-гиппогриф-Всех-Влюблённых. Я тогда неслабо опешил, узнав, что в планах у Маклаггена пригласить Гермиону на свидание. Решение возникло спонтанно и само собой, — и вот я уже называюсь кавалером старосты, а потом рассказываю ей об этом. Она спросила, почему именно её выбрал Кормак, и я абсолютно честно ответил ей, что это потому что она удивительная. Это было правдой, пусть и сказанной в шутку, и она поняла это, готов голову дать на отсечение. По правде, я ожидал, что моё самоуправство вызовет бурю негодования со стороны старосты, но она, к моему удивлению, даже поблагодарила меня за это. — Неужели я действительно веду себя… так? — спросила она в ответ на то, как я передразнил её манеру ворчать. — Не всегда, — ответил, задумчиво её разглядывая. Слова сами пришли на ум, а в моём случае часто выходит, что то, что на уме, быстро слетает с языка. — Мне нравится, какой ты становишься рядом со мной, когда рядом никого нет. Серьёзная Грейнджер куда-то пропадает и выпускает наружу Гермиону, которая может посмеяться или пошутить в той ситуации, когда Грейнджер неодобрительно подожмёт губы. Ну и всё такое. — А кое-кто в душе поэт, — насмешливо замечает Гермиона, но я вижу её смущение, и оно греет душу. — Твои комплименты становятся в самом деле всё более изысканными, Гермио… Грейнджер. Слушай, ты не против, если я буду называть тебя по имени? Честно говоря, неловко ломать язык о твою фамилию. Я думал, она возразит, но нет, куда там. — Зови как хочешь. — Что, прям так сразу? Да, чёрт возьми, я уже был готов позвать её со мной в Хогсмид, и плевать на всё, но, как выяснилось, у неё были другие планы, и это, к моему удивлению, уязвило меня. Уже начинаю догадываться, что это всё неспроста. А потом была облава на Выручай-комнату, и мне пришлось тащить Гермиону за собой, спасать от нападения одного из слизеринских прихвостней Амбридж и в итоге укрываться с ней в женском туалете. Она разодрала коленки, когда упала на пол, и решение помочь ей было принято само собой. Конечно, сначала оно чуть не обернулось против меня, когда девчонка едва не заехала этой самой коленкой мне в подбородок, но потом она утихла и явно не замечала, что со мной творится. А у меня кружилась голова от того, что я мог сейчас сделать, ведь я был уверен, что она не остановит меня — интуитивно это чувствовал, и, не удержавшись, в конце концов прижался к её коленке лбом, и Гермиона застыла, а я понял, что всё совершенно иначе, чем было с Анджелиной. Это совсем другое, и это нравится мне куда больше, если честно. Кульминацией же стала вечеринка первого апреля, в честь нашего с Джорджем дня рождения, когда я малость перебрал и по всей видимости заснул прямо в гостиной, где меня и нашла Гермиона. Вся эта неопределённость в нашем общении так достала, что я начал нести бессвязный бред вроде этого: — Знаю, ты не любишь шум и всё такое, но мне казалось, ты будешь присутствовать вместе со всеми. А тебя не было. Нет, мне честно её не хватало, хоть она и не участвовала бы во всеобщем веселье, мне хотелось на неё смотреть, видеть рядом. А она лишила меня такой возможности. Её слова о том, что я пьян, отрезвили меня, ведь я просто устал и перебрал лишь немного, но Гермиона верить мне отказывалась, и я решил развернуть ситуацию в свою пользу. Тем более что мне до чёртиков хотелось выговориться, — так почему бы не ей, всегда внимательно меня слушавшей, способной понять? Она же была причиной всех этих мытарств. — Знаешь, как-то паршиво на душе. Ну, то есть вроде и спать охота, но какая-то маета… внутри. Гложет и гложет, в голове всё путается… Понимаешь, в последнее время всё как-то не так. Я много об этом думал… Так вот, я много об этом думал и догадался, в чём дело. Вроде бы. — Поздравляю, — усмехнулась Гермиона. Это заставило говорить увереннее. Момент был удачный, волшебный, как говорится, и упустить его было бы глупо, тем более что всё прямо-таки рвалось наружу. Хотелось быть с ней откровенным — прямо сейчас и до конца. — А вот сейчас я сидел, сидел тут… Точнее, лежал… Совсем от тишины отвык, представляешь? И вдруг понял, что мне чертовски одиноко. — Одиноко? — удивилась Гермиона. — Тебе? А как же Джордж, Ли…? — А что они, Гермиона? Разошлись, у них свои амурные заботы. Я не о том сейчас говорю. Вот бывало у тебя такое ощущение, будто чего-то не хватает? И ты чувствуешь, что это где-то близко, но не можешь найти. Она кивнула, и я понял, что хочу — что должен — сделать. Прямо сейчас. — А в один прекрасный момент вдруг понимаешь: то, что ты искал, чего тебе так не хватало, находится совсем рядом, только руку протяни. Это ведь в самом деле было так, а я, дурак, только теперь понял. Зато сейчас уж своего не упущу. Ни за что. И весь мир перевернулся вверх тормашками, когда Гермиона сама ко мне потянулась, сама поцеловала, сама, отчего я сначала опешил, а потом втянулся, и всё это навалилось и заставило сердце стучать громче обычного, и я обнимал её, а она прижималась так тесно и была так близко, как никогда ещё не была, и в голове шумело и кричало: «Да! Да! Да, чёрт возьми, да!» Целый день после этого я усиленно делал вид, будто ничего не случилось, наблюдая за Гермионой. Её разочарование и настороженность можно было попробовать на ощупь, и, выиграв момент, я отправился следом за нею, а там, наедине, вдали от посторонних, всё ей рассказал. Она так оторопела, узнав, что я всё помню, что даже слов не могла найти, а когда нашла, принялась нападать на меня, и я, сдерживая смех, отпирался как мог. Но потом она сказала нечто, что задело меня. — Если это какая-то глупая шутка, то не надо так, Фред. Да, ты мне нравишься, да, я хотела тебя поцеловать, давно, между прочим, и я это сделала. Не стоит превращать это в балаган. Я знаю, что для тебя это ровным счётом ничего не значит, так что давай забудем о произошедшем, ладно? Она была напугана, и мне даже больно стало, стоило представить, в каком свете ей видится вся эта ситуация. Я играю её чувствами? Превращаю то, что случилось, в балаган? Она думает, что ничего для меня не значит! И самое ужасное в том, что не так давно я сам убеждал себя в этом. Но не теперь, нет. Не после случившегося. — А кто тебе дал право делать выводы и решать всё за меня, Грейнджер? В конце концов, я и сам не до конца определился. И тут ты ещё ставишь меня в тупик. Я не знаю, что и думать! Мне нравится общаться с тобой, Гермиона. Ты действительно удивительная и с каждым днём удивляешь меня всё больше и больше. Я… чёрт, я не умею красиво говорить и вообще не хочу тратить время на разговоры. Действия мне нравятся куда больше. Именно действия всё и определили, и итогом стало то, что мы нашли друг друга, как бы забавно это ни было. — Если и есть в мире что-то неизменное, то это, пожалуй, небо, — бормочет Гермиона, разглядывая перистые облака на голубом полотне. Мы лежим на траве на заднем дворе «Норы»: возвращаться в дом неохота, да и слишком уж я дорожу этими моментами спокойствия. Раньше не дорожил, не думал даже об этом, но не теперь. Удивительно, как время всё меняет. Расставляет по своим местам. — Интересная мысль. — Пожалуй, — соглашается она. — Знаешь, в детстве, как и все дети, наверное, я часто спрашивала у мамы, почему небо голубое, а вместо ответа получала заявление о том, что это слишком сложный для моего понимания физический процесс, и объяснять его пятилетней девчонке нет смысла. Честно говоря, было немного обидно, — у неё вырывается смешок. Живо представляю себе малютку-Грейнджер, сосредоточенно копошащуюся в книгах в поисках ответа на интересующий её вопрос, до которого взрослым нет никакого дела. Взрослая версия той девчонки лежит рядом, закинув руки за голову, скользит взглядом по небесной синеве и в таком положении так и просится на холст — жаль, руки мои не предназначены для приемлемых художеств. — Мы с Джорджем тоже доставали ма этим вопросом. «Почему небо не может быть другого цвета?» Она бурчала и прогоняла нас прочь с кухни, а у нас потом появилась идея, как можно заставить небо сменить свой цвет хотя бы ненадолго. — Это как же? — Гермиона заинтересованно приподнимается на локте и сверлит меня взглядом. Улыбаюсь ей в ответ и делаю рукой широкий жест в воздухе, обводя окружающее пространство. — Мы создали фейерверки. Самые мощные фейерверки в магическом мире, на мой взгляд, пусть и звучит нескромно. Хотя, конечно, до того эпичного звездопада, что устроил в Кенте Дедалус Дингл, нам пока далеко. — Оригинально, — отвечает она со смутной полуулыбкой. — Из твоих слов могу сделать вывод о том, что даже неизменные вещи могут изменить свой… хм-м… оттенок. — Её лукавый взгляд будоражит. — Так оно и есть, разве нет? Мы протягиваем друг к другу руки, сплетаем пальцы и продолжаем разглядывать небесный купол. И пусть дальше нас ждёт много чего опасного, пусть она рано или поздно уйдёт с Гарри и Роном, я верю, что всё будет хорошо. А разве может быть иначе? Да, мы не влюбились друг в друга с первого взгляда и целовались впервые с другими людьми, не говоря уж о том, что мы вообще до чёртиков разные. И всё-таки мы вместе, а это кое-что да значит. Так может, постулат о том, что «противоположности притягиваются», выдумали как раз про нас?
