В плену

Их били по очереди. Деревянными палками, покрывая тела неровными разноцветными кровоподтеками, заставляя корчиться на столбе, дергать распятыми руками, захлебываться кровью, чтобы потом отлеживаться всю ночь, до рассвета, в ожидании нового прекрасного дня. - Где Такасуги? – пытали их. Кацура уже давно перестал предлагать поискать самим, но Гинтоки еще время от времени спрашивал распухшими, как блины, губами: - А кто это? Им не давали есть, их поили из ковшика. Они покрылись засохшей кровью и грязью, но не сдались. Потому что верили – Шинске просто не успел прийти на помощь и вытащить их из окружения. Но силы кончались, а провалы в забытье продолжались все дольше. Мир сузился до темной камеры с прохладным, липким полом, где при свете дня была лишь боль, а с наступлением ночи – одно молчание на двоих. Но они жили. И затянувшая раны тонкая кожа лопалась, орошая лица и тела мучителей свежей кровью, подобно дождю. Мышцы стонали, суставы выворачивались, но до сих пор им не нанесли ни одного серьезного увечья. Почему? Сначала их держали в яме, не забывая, сколько противников эти двое положили, уже выбившись из сил, потеряв мечи, используя любой подвернувшийся под руки предмет. И только спустя пять дней они попали в камеру. Трофеи, доставшиеся слишком дорогой ценой. - Все прекратится, как только вы скажете, где Такасуги. Аманто не знают, кто такие люди. Они не могут добиться ответа. А калечить пленников им запретили. Но все меняется, когда в камеру входит человек. Их больше не бьют, но боли не меньше. Только злость копится пополам с унижением и отчаянием. Они начинают ненавидеть людей сильнее, чем пришельцев, но поделиться этими мыслями уже не получается – они разделены. Разные камеры, разные пытки. И одиночество становится хуже боли и унижения. - Принц Савелье заказывал полный комплект, только двое его не устроят, - твердит снова и снова чешуйчатое существо. В последнее время пленники почти не реагируют на внешние раздражители, а сроки уже поджимают. - Нужно изменить тактику, - решает человек. И наступает новый день, но боли нет. Есть чистая постель, жидкая еда и ошейники. Они даже снова вместе, правда, лишь три часа в сутки. И эти три часа они проводят обливаясь потом, накаченные наркотиками, под плотоядными взорами занимающиеся тем, что велит им исковерканный разум. Половой акт на арене - стоны, хлюпы и хрипы. И с каждым разом все ближе тот день, когда просто смотреть – станет недостаточным. Тогда их отдадут на растерзание бывшим зрителям. Отдадут тем, кто потерял друзей и близких, кто просто зол или достаточно извращенен, чтобы пожелать сексуальную игрушку иной расы. А пока же из землян выжимают все соки, подогревая интерес и азарт толпы. А все потому, что их двое. А должно быть трое. Втроем они могли бы жить всего с одним хозяином, каждый день питаясь лучшими блюдами, и не рискуя стать общественной собственностью. Все, что от них требуется – сказать, где Такасуги. А потом прилежно и искренне служить своему хозяину, заинтересовавшемуся зверюшками с планеты Земля. У него много игрушек. Сломленных, покоренных героев, когда-то сражавшихся за целые народы, а теперь лижущих пятипалые ступни за мягкую постель и дозу наркоты. В те краткие моменты, когда разум проясняется, Кацура проклинает Гинтоки, продолжающего твердить, что любой позор лучше, чем смерть. В те долгие часы, когда на них смотрят, а потные тела трутся друг о друга, а слюна смешивается со спермой, как стыд с похотью, невидимые человеческому глазу жучки ловят лишь стоны и хрипы. И те, кто еще надеется, теряют терпение. Неужели самураи сдались и никак не попытаются связаться со своим товарищем? Ведь выручка от выполнения заказа во много раз перекроет ту, что продавцы получат от продажи всего двоих, потерявших разум, человеческих кукол. - Может, дать им больше свободы? – предлагает человек. – Снизить дозу, пока мозги не сплавились. И им снижают дозу. У них появляется время до и после арены, чтобы поговорить, чтобы побыть вдвоем не под действием возбуждающих и лишающих воли препаратов. Но они не разговаривают. Почему? Даже найдя в душе целлофановые свертки и ключи от электронных ошейников, они не обмениваются ни словом. И когда бегут по узкому коридору, сметая встреченных солдат, как кегли, и когда вламываются в каюту капитана. - Кто?! Как?! – кричит чешуйчатое существо, вскакивая с кресла. Мониторы мерцают разноцветными графиками, из динамиков доносятся крики, воет сирена. А за спиной аманто вырастает третья тень. - А вы попробуйте догадаться сами. Человек, пытавший пленников в камерах, человек, предложивший сменить тактику, человек, ставший правой рукой капитана пиратского флота, промышляющего торговлей землянами, достает длинную трубку и затягивается. - Пусть и ненадолго, но вы добились своего. Такасуги Шинске к вашим услугам. Человек бьет катаной наискосок, и тело аманто распадается на две половинки, а вместе с ним и металлический стол, с которым капитан пытался слиться до самой последней секунды своей жизни. - Неужели так уж необходимо было затягивать? – недовольно бурчит Кацура. В ответ Шинске стряхивает зеленую кровь с лезвия и взглядом указывает на Сакату. - Не будете без моего ведома жаться по углам, голубки.