The Chosen End

Шарпсберг, Мериленд. 17 сентября 1862 г. Накануне Америка попросил Россию побыть с ним рядом, пока он будет смотреть, как умирают его люди. Россия согласился. Они стояли вдвоём на холме, с которого открывался вид на Энтитем-Крик и кипящий внизу бой. Америка держал Россию за руку. Сентябрьское солнце испаряло с травы росу, превращая её в низкий туман; туман смешивался с артиллерийским дымом и укутывал плечи убитых. В то утро все цвета были приглушёнными: тысячи и тысячи солдат в серых униформах, в неброских синих униформах, многие — уже поверженные и неподвижные, расчерченные бурым и тусклым красным. Красным окрашивались и сизые воды реки, вьющейся через поле боя. Тела лежали неровными рядами, такими же спутанными и бессмысленными, как само сражение. Всё это было знакомо. Конечно, России нечасто приходилось беспрепятственно смотреть на панораму столь масштабной битвы: он всегда встречал агрессоров вместе со своими людьми, был рядом с ними, дрался бок о бок с ними. Но Америка ясно дал понять, что сражаться не будет: ни здесь, на Энтитем-Крик, ни вообще в ходе этой гражданской войны. Сначала Россия не понимал. Америке понадобилось немало времени, чтоб найти нужные слова, объяснить, что Юг может говорить одно, а Север — совсем другое, но обе стороны по-своему ополчились против него, поэтому ему, Америке, крайне важно не ополчиться сейчас против них. Что он, и его Конституция, и его оптимизм, и его стойкость никуда не денутся, и он примет всех этих людей назад, когда они будут готовы снова стать просто американцами. Россия попытался объяснить ему, что сейчас не время потворствовать идеализму, что ему лучше просто присоединиться к Союзу и сделать всё, чтоб они победили. Но Америка был убеждён, что он перестанет быть Америкой, если поступит так. Поэтому он просто шёл за своими армиями, смотрел на битвы и таял на глазах, и Россия ничего не мог сделать. Россия держал Америку за руку и молчал. Утро умерло в лучах восходящего солнца. Убитых становилось всё больше. Пороховая вонь и запах крови сгустились в воздухе так, что стало трудно дышать. Вскоре Америка осел на землю и, дрожа, привалился к ногам России. Россия с минуту смотрел на него, затем опустился рядом на колени и, перехватив ладонь Америки другой рукой, коснулся его спины. — Не смотри, — сказал он. Америка помотал головой. — Это бессмысленно, — Россия всмотрелся Америке в лицо. — Ты ничего не пропустишь. Они просто умирают. Америка слизнул с губ горький дым и выдавил: — А если вдруг? — Что? — А если я что-то пропущу? — Америка прислонился к его плечу. Россия замер и ничего не сказал. Через какое-то время Америка шепнул: — Ты видишь там кого-нибудь? Россия моргнул, перевёл взгляд на поле боя, затем снова посмотрел на Америку. Внизу воинственными муравьями копошились сотни тысяч человек. Америка стиснул его руку. — Кого-то вроде нас. С Конфедерацией... или с Севером. От внезапной смутной догадки ёкнуло в груди. Россия сел рядом с Америкой и долго-долго вглядывался в гущу боя вместе с ним. Солнце нещадно палило в затылок. Америка притулился у России под боком. — Нет, — сказал Россия в конце концов. Он почувствовал, как Америка кивнул и произнёс что-то, но очередной пушечный залп заглушил его слова. — Что ты сказал? — переспросил Россия, когда всё прекратилось. Америка завозился, пытаясь сесть ровнее, потом снова привалился к России. — Я думал, вдруг там кто-то есть, просто я их не вижу, — пробормотал он. Россия покрепче обнял его за плечи. Они умолкли снова. Не нужно было быть тактическим гением, чтоб понять, как сильно проигрывали войска Союза: они так и не развернули полностью строй, их пушки оказались невыгодно расставлены или вовсе позабыты. Численно меньшая армия Конфедерации легко теснила их хитрым танцем перепостроений. Россия не спешил с выводами. У него тоже хватало трусливых и неспособных генералов. Он вспомнил Бородинское сражение. Кутузов всю стычку провёл как в тумане. Его подчинённые сделали всё, что могли, но он всё равно потерял в два раза больше людей, чем сегодня потеряют обе армии Америки. В итоге русским пришлось отступить, Франция расшиб лоб об камень, а Наполеон взял Москву. Его Москву. Россия привычно сбежал от этих воспоминаний, как морской гигант увернулся бы от холодного течения. На поле скомандовали начать наступление, и часть солдат Союза рванула вперёд. Пушки Конфедерации выплюнули клубы дыма, и сквозь мглу можно было разглядеть неуверенное наступление северян. Америка сжался в комок. Россия придержал его за плечи, заставляя сесть прямо, и развернул к себе, заглядывая ему в глаза: — Пойдём. Америка жалко скривился. Он уткнулся России в плечо, обхватил обеими руками шею и прижался к нему. Россия осторожно выдохнул, и его ладони легли Америке на талию и спину, бережно придерживая его, пока он давился хриплыми всхлипами. Жара спадала. Надвигался вечер. Конфедерация, не в состоянии продолжать бой с такими потерями, а может, просто не сумев удержать позиции из-за манёвров среди убитых, начала отступление. Преследовавшие их солдаты Союза действовали так же бестолково, как и в течение всего дня. Россия не представлял, что решила эта битва, но двадцать тысяч мёртвых устилали луг и берега реки, насколько хватало глаз. Битва при Бородино была намного хуже, но и это… Россия задумался, подбирая слова. Это нельзя было недооценивать. Он коснулся затылка притихшего Америки, чтоб проверить, в сознании ли тот. Америка пошевелился. Россия наклонился к его уху и тихо произнёс: — Они уходят. Всё кончилось. Голос Америки был хриплым и надтреснутым: — Кто победил? Россия окинул взглядом луга, прикинул масштабы разгрома обеих армий и дал самый честный ответ, какой только мог дать: — Я не думаю, что хоть кто-то победил. Америка зашёлся хриплым смехом, отодвинулся от России и ударил кулаком по земле. Он низко опустил голову, и волосы упали ему на глаза. — Значит, это всё было зря? Россия взглянул на него и вспомнил. Наполеон взял Москву, и Москва сгорела дотла. Россия сам бросил первый факел. Истекающий кровью и дрожащий, он и остальные лазутчики подожгли его прекрасную столицу, чтоб не дать французам убежища. Боль была… была... Он даже не помнил той боли: он чувствовал себя настоящим, живее, чем когда-либо. Когда всё закончилось, французская армия уже покинула пепелище и начала своё долгое позорное отступление. Зима обрушилась на них, запасы их продовольствия истощились, по пятам шли подтянувшиеся подкрепления российской армии, и французы гибли один за другим. Он видел, как они ели своих лошадей и бросали артиллерию; он видел, как крестьяне ловили по лесам дезертиров и забивали их до смерти. Он видел, как Наполеон бросает выживших, чтоб поскорее добраться до дома и сохранить остатки пошатнувшейся репутации. Он видел, как оголодавший, измученный, обмороженный Франция уводит свою побеждённую армию и оставляет после себя лишь обломки своей мечты о Великой империи. Франция ждал капитуляции, когда пала Москва, но узнал, что Россию нельзя победить болью. После долгой паузы Россия ответил: — Ты должен сделать так, чтоб это было не зря. Америка закрыл лицо ладонями. *** Неделю спустя Россия получил депешу из Вашингтона. В ней было сказано, что «победа» на Энтитем-Крике побудила президента Линкольна объявить всех рабов Юга свободными. Отмена рабства, было сказано в депеше, объявлялась главной целью военного времени. Он подумал о заплаканном Америке в перепачканной травой одежде. Как Америка тогда кое-как поднялся на ноги, и Россия проводил его, задумчивого и отрешённого, домой. И Россия понял… Понял что... Гордится им.