Нуждающиеся в свете

Затянутое облаками небо отражается в луже и, вздрогнув, приходит в движение, когда выцветший лист касается поверхности воды и пускает по ней круги. Голд вздрагивает вместе с отражением небес и, прикрывая глаза, отводит голову в сторону. Болезненная тошнота сдавливает горло, в висках который день подряд беспрестанно пульсирует боль. И от вида задрожавших облаков в луже становится только хуже. От скопившейся в воздухе влаги тяжело дышать. Кажется, при вдохе внутри оседают капли непролитого дождя, отчего-то неимоверно тяжелые капли. Голд морщится и рваным движением стягивает темно-зеленый шарф, позволяя холодному ветру пробраться под тонкую ткань рубашки. Время Голда подходит к концу. Ходить по знакомым, осточертевшим улицам стало намного труднее. Дело даже не в изувеченной ноге — просто время Голда истекло, а Румпельштильцхен так и не смог пробудиться ото сна. За каждое движение приходится бороться, чтобы выиграть время для Румпельштильцхена. Чтобы было куда возвращаться. Он чувствует: магия близко. Граница между мирами сделалась столь тонкой, что создается впечатление — протяни руку и коснешься волшебства. Обманчивое впечатление. Голд горько усмехается и не глядя нащупывает набалдашник прислоненной к скамейке трости. Близость магии лишь дразнит, и Румпельштильцхен с беспомощной злобой наблюдает, как Голд постепенно задыхается в этом городе, в одно мгновение ставшем непозволительно крошечным, душным. Все было рассчитано на двадцать восемь лет. Ни больше ни меньше. Остатки слабой магии покидают Сторибрук, испаряются, как капли на солнце, унося здоровье и силы. Время пришло в движение, а значит, у всего появился срок. И теперь Румпельштильцхен как никогда нуждается в магии, чтобы продлить этот срок. Душевная боль слишком невыносима. Насколько сильна, что Голд физически не способен с ней справиться. Ему нужно волшебство, которое будет служить крепким костылем. Душа, истерзанная болью за долгие века, справится и с этой, а вот тело человека не сможет. Румпельштильцхен перенес многое и сейчас с отвращением и злостью смотрит на увядающего Голда, презирая чужую слабость. Слишком долги были заветные поиски, слишком труден пройденный путь и слишком дорого желаемое, чтобы перед самой победой потерпеть поражение, и это сводит Румпельштильцхена с ума. Но Голд ничего не может поделать. Мысль, что он заложник города, сжирает изнутри. Желание вырваться отсюда и найти своего мальчика с каждым вдохом вперемешку с морозным воздухом обжигает носоглотку. Румпельштильцхен шепотом советует потерпеть, подождать, уверяет, что раньше было гораздо сложнее, а сейчас они почти у цели. Нужно просто немного времени. Голд хочет в это верить, хочет всем сердцем, но почему-то крупицы надежды с новым днем неизменно ускользают, словно песок сквозь пальцы. Слезы жгут остекленевшие от бессонных ночей глаза, воздуху резко не хватает. Голд, комкая в руках шарф, заходится в приступах сухого кашля. — Вы в порядке? — рука мягко ложится на плечо, однако голос бесцветен, и когда Голд, отдышавшись, поднимает голову, то встречает безучастные глаза шерифа. — В полном. Мисс Свон кивает и ровным шагом удаляется от скамьи, не задавая больше никаких вопросов. На мгновение собственная боль чуть затухает, и Голд почти с интересом смотрит в сторону Эммы Свон, раздумывая, чувствует ли она то же самое. Но разве их ситуации можно сравнивать? Несколько веков отчаянных поисков и какие-то пару месяцев в компании недавно обретенного сына. Голд недоверчиво хмурится, наблюдая, как красная куртка скрывается в желтой машине. Разумеется, можно, ведь боль от утраты ребенка не измеряется временем, но стоит «жуку» скрыться за поворотом, как Голду сразу же становятся безразличны чужие переживания.

***

В помещении играет негромкая музыка, пахнет жареными яйцами и моющим средством. Отвратительное сочетание запахов для кафе, отмечает Голд, в нетерпении постукивая пальцами по стойке. Но, к сожалению, это оказалось единственным работающим заведением поблизости, и он, чуть отойдя от заставшего врасплох головокружения, побрел туда. Тошнота последнее время усилилась, и Голду кажется, что ничего не есть будет проще, чем заставлять себя через силу глотать. Похоже, тело не разделяет его решения. Взор скользит по кафе и задерживается на сутулой фигурке шерифа, сидящей за столиком у окна. Мисс Свон смотрит перед собой и периодически пьет — судя по цвету оставшейся на дне стакана жидкости — виски. У нее бледное, ничего не выражающее лицо и отсутствующий взгляд. Невольно Голд припоминает их встречи за последние две недели. Всякий раз он видит мисс Свон одинаковой: хмурой, незаинтересованной происходящим вокруг и бесцветной, будто из нее выкачали жизнь. Перед глазами встает образ второй матери Генри. Голд видел ее несколько дней назад, когда вынужден был прийти в больницу по поводу шалящего сердца. Глупого, слабого, человеческого сердца, не годного ни на что, со злостью добавляет Румпельштильцхен. Голд столкнулся с Региной в коридоре. Растрепанная, с покрасневшими то ли от слез, то ли от нехватки сна глазами, осунувшаяся, она практически ничем не напоминала Злую Королеву, с помощью которой Румпельштильцхен смог пробраться в этот мир. Разве что гордо взметнувшийся подбородок и гримаса презрения на бледном лице выдали в стоящей перед Голдом женщине старую знакомую. Она буквально сразу же набросилась на него, обвиняя в случившемся и проклиная всевозможными словами. Регина больно сжимала его плечи, впивалась ногтями, шипела о ненависти и возмездии, однако за злобой и яростью в темных глазах Голд видел плещущееся отчаяние и боль. Она была похожа на загнанного в клетку зверя, который от безысходности бросается на стены. Единственное, за что Регина смогла ухватиться, — злость. Старый добрый друг королевы, который однажды ее спас. Голд знает, что без своей злости Регина уже сломалась бы под тяжестью очередной потери. И Румпельштильцхен с удовольствием помог бы сломаться этой женщине, поскольку именно она виновата в том, что Генри не удалось заставить Спасительницу поверить в волшебство. Мальчишка просто не успел. Доктор Вэйл сказал, что Регина ни разу не покидала пределы больницы, практически не отходила от сына. Кое-какие вещи мэра были перевезены в соседнюю палату, но, судя по всему, они ей были не особо нужны. По словам мужчины, биологическая мать Генри приходила всего один раз. — Ваш заказ, — покрытые красной помадой губы официантки растянуты в широкую улыбку, однако глаза неприветливы и серьезны. Не поблагодарив, Голд берет протянутый пакет и направляется к выходу. Интересно, что помогает не сломаться Эмме Свон? Рука, коснувшись холодной дверной ручки, замирает, и на мгновение ему хочется обернуться и вновь посмотреть на сидящую у окна, словно это даст ответ. Лишь на мгновение. Ручка дергается вниз, в помещение врывается холодный ветер.

***

Сегодня немного лучше. Уже второй день не мучают головокружения, приступ кашля был всего раз, с утра. Только вот тошнота и тяжесть в груди никуда не делись, но дышать легче. Совсем чуть-чуть, но легче. Голд поправляет почти коснувшийся земли шарф и продолжает брести по улице, сопровождаемый звуками тяжелых шагов и монотонными ударами трости об асфальт. Сперва он решает, что ему почудилось. Делает еще несколько шагов, затем останавливается, в недоумении склонив голову, прислушивается. Довольно близко, почти рядом. Осматривается и прикидывает из-за какого автомобиля доносятся звуки. И если бы это был не желтый «жук», Голд непременно прошел бы мимо. Она сидит на коленях, оперевшись спиной о машину, придерживаясь одной рукой за грязное колесо. Тело шерифа содрогается, то и дело наклоняется вперед так, что светлые волосы касаются земли. Она не плачет — рыдает. И почему-то от судорожных, торопливых всхлипов и жалобного воя, вырывающегося из ее горла, Голду становится не по себе. — Мисс Свон? — он останавливается в паре футов от нее, не решаясь приблизиться. — Вы в порядке? Она вздрагивает, поднимает на него опухшие испуганные глаза, резко умолкает, а потом заходится в кашле, будто подавившись своими слезами. Ей никак не удается откашляться. Мисс Свон упирается ладонями в землю, чтобы удержать равновесие, но ее ведет, и в следующую секунду она прикладывается всем корпусом о машину. Румпельштильцхену мерзко и противно, а Голду жалко, поэтому он протягивает руку. — Я помогу вам подняться, — заверяет он, когда мисс Свон снова смотрит на него расширенными глазами. Голд видит, что она тщетно пытается задушить порывы рыданий, но вместо этого изо рта вырываются сдавленные всхлипы и хрипы, и она начинает задыхаться, не справившись с приступом кашля. — Тише-тише, — Голд, опираясь на трость, наклоняется ниже, по-прежнему протягивая руку, — все хорошо. Давайте руку, не стоит сидеть на земле, — она мотает головой, отстраняется назад, и Голд, не в силах ее уговорить, ощущает подступающее к горлу отчаяние. — Эмма, пожалуйста, дайте руку. Голд с трудом поднимает Эмму, и она, вцепившись в кузов машины, вроде бы даже успокаивается. Однако в следующий момент всхлипы вновь вырываются наружу, заставляя ее отвернуться и в беспомощности спрятать пошедшее красными пятнами лицо в перепачканных ладонях. Она пытается, но никак не может унять истерику, Голд это прекрасно понимает. Ему отчего-то ее безумно жаль. Сжимая костлявое плечо, он, сам не зная зачем, ведет ее к дому, до которого шериф не дошла совсем немного. Внутри пусто, и, включая свет, Голд злится на Мэри Маргарет, не понимая, как можно быть настолько бесполезным созданием. Всего-то требуется от этой женщины быть сейчас дома, но даже эта нехитрая задача ей не под силу. Усаживая Эмму за стол, он вспоминает, что у Мэри Маргарет произошла собственная беда, и, возможно, учительнице младших классов сейчас невыносимо находиться дома. Хотя какая разница, где оплакивать разбившегося на машине любовника, с раздражением отмечает Румпельштильцхен. Не надо было пытаться покинуть город, вот и все. Неужели настолько трудно усвоить незамысловатые правила? Голд смотрит на понемногу затихающую Эмму и с долей грусти понимает, что эта девочка недавно лишилась отца и даже не подозревает об этом. Поддаваясь порыву жалости, он хромает к кухне и ставит на плиту чайник. Отравленный пирог спутал все карты. Разрушил то, что Румпельштильцхен упорно выстраивал много лет ценой чужого счастья. Он бы и свое отдал ради этого, только отдавать давно уже нечего. А теперь продуманный до последний мелочи план находится на грани уничтожения. Если организм Генри не справится, если мальчишка перестанет хвататься за жизнь, удерживая себя хотя бы одной ногой в этом мире… Кто еще заставит Спасительницу поверить? Как еще можно разрушить проклятие? Никак. Лишь вернуть все на свои места, убив того, кто наложил проклятие. Тогда Румпельштильцхену придется начинать все сначала. Но пока Генри жив, шанс еще есть, поэтому маг может немного подождать. Вот только Голд не может. — Простите, — севшим голосом шепчет Эмма, когда он ставит перед ней дымящуюся кружку. Если бы она знала, чего ему стоит ее бездействие и неверие… Голд горько усмехается и занимает стул напротив. — Ничего. Ее все еще трясет, но самообладание почти возвращается, и теперь Эмма сидит с тем самым отстраненным выражением лица, какое Голд неоднократно наблюдал в последнее время. — Какие-нибудь новости от врачей? — настороженно интересуется он, столкнувшись с неожиданным предположением. Эмма качает головой: — Насколько знаю, ничего нового. Звонка из больницы не было, а я… Я не была там, — признается она, поджимая губы. — Приходила один раз, и все. Не могу. Просто не могу. Голос дрогнул. Ее лицо по-прежнему не выражает никаких эмоций. Голд отводит взгляд к окну, чувствуя, как боль затапливает сознание. Вместо привычных мыслей о сыне в висках пульсирует странное предположение, что виновником бед Эммы Свон и ее семьи является он. Не Злая Королева, а именно он. Румпельштильцхен брезгливо морщится, а Голд с трудом сглатывает вставший в горле ком и оборачивается к сидящей напротив женщине. — Мне жаль, Эмма. — Да, — глухо повторяет она и кивает, будто машинально, — жаль. Румпельштильцхен с негодованием смотрит на ссутулившуюся женщину, бледными пальцами сжимающую кружку, и откровенно не понимает, что он забыл в этом доме. Эмма покусывает нижнюю губу и сверлит взглядом свой напиток. Молчание раздражает, и тогда Румпельштильцхен, криво усмехаясь, произносит: — Зато мадам мэр проводит все свое время рядом с Генри. Уверен, случись что, она бы вас оповестила. Он бросает это жестко, с плохо скрытым сарказмом и получает удовольствие, видя, как она болезненно вздрагивает от его слов. А Голд чувствует отчаяние, тошнотворным комом подступающее к горлу. — Она отравила моего сына, — не поднимая головы, низким голосом выдавливает из себя Эмма, сжимая пальцы в кулаки. — Эта сумасшедшая стерва своими руками его отравила! Голд морщится от крика, а Румпельштильцхен восхищенно замирает, встречаясь взглядом с зелеными глазами, полными такой сладкой ненависти, что возникает желание прикоснуться к этому прожигающему чувству, попробовать на вкус. Во взгляде Эммы столько злобы и гнева, что Темному так и хочется приложить свою руку к тому, чтобы направить эти великолепные эмоции в верное русло. Но Румпельштильцхен пресекает подобные желания, повторяя «Еще не время». — Регина поплатится за свои поступки, — тяжело выдыхает Голд и, прикрывая уставшие глаза, зажимает пальцами переносицу. — Цена за ее действия всегда очень высока. — Да пусть хоть поселится в этой больнице. Мне плевать, — она резким движением подносит кружку ко рту, делает глоток и, обжигаясь чаем, прижимает ладонь к губам. Сидит молча, по-прежнему держа дрожащие пальцы у рта. — Простите за этот вечер. — Ничего, — повторяет Голд, наблюдая за бьющимся о стекло горящей лампочки мотыльком. — Вы справитесь, — зачем-то добавляет он, видя, как несчастное насекомое, в очередной раз стукнувшись о лампу, кружит около источника света. — Справлюсь? — Эмма переводит удивленный взгляд на Голда, а затем в отчаянии округляет глаза. — Я не справлюсь, просто не справлюсь. С этим невозможно справиться. Это то, что будет душить до конца, пока не прикончит. Оно никогда не отпустит, потому как я буду знать, что все произошло по моей вине. Каждый чертов день буду знать! Такая боль не исчезнет. Голд морщится и оттягивает ворот рубашки. Он знает эту боль. Он вспоминает о ней, и она плотными кольцами, подобно змее, обвивает его шею, душит. — Генри поверил в меня. Он первый, кто поверил в меня. Мне не нужно было ничего ему доказывать, меняться ради него — Генри верил в меня такую, какая я есть. А в ответ лишь хотел, чтобы я в него верила, — Эмма возводит полный слез взгляд к потолку и делает резкий вдох. — Раз я не смогла, получается, он видел во мне то, чего нет. — Иногда мы обретаем то, что в нас увидели другие, — шепчет Голд, пытаясь перебороть тошноту. — Приобретаем ради них... Ради тех, кто увидел. — Он обхватывает набалдашник трости, сжимает вспотевшими пальцами холодный металл. — В вас много силы, Эмма. Гораздо больше, чем вы думаете. Вы справитесь. — А вы справились? Вопрос будто выбивает остаток воздуха из легких. Комната приходит в движение, Голд зажмуривается, но становится только хуже. Он справился. Он не справился. Он справился. Две фразы сейчас единственно различимы среди переплетенных меж собой образов и мыслей. Румпельштильцхен сам не знает, какая из них является правдой; за столько веков он научился оставлять некоторые вопросы без ответов. А вот Голд так не умеет, и поэтому в левой части грудины как-то неестественно давит. С каждым вдохом тошнота усиливается, он откидывает голову чуть назад, стараясь дышать как можно тише. — Вам нездоровится? Голд смотрит на Эмму. Кромка безразличия в зеленых глазах слегка трескается, и ему чудится, что помимо участия там плещется что-то еще. — Ходить пока в состоянии, — усмехаясь, кивает он и раздосадовано кривит губы, уязвленный замеченной слабостью. Взгляд скользит по комнате и задерживается на лежащей на комоде книге Генри. — Румпельштильцхен, — желая обратить внимание собеседницы в другое русло, негромко произносит Голд. — Что? Эмма хмурится и неопределенно встряхивает головой. — Книга сказок вашего мальчика... Он все гадал, кем бы я мог быть. Румпельштильцхен. — Злобный карлик, забирающий младенцев? — она приподнимает уголок рта в слабой улыбке и тоже переводит взгляд на книгу. — Знаете, наверное, вам покажется это забавным, но Генри несколько раз озвучивал такую версию. — Я вам уже говорил, у вас очень смышленый мальчик. Бережно коснувшись поверхности чашки, Эмма улыбается, и, когда она поднимает на Голда глаза, его окутывает тепло светлой щемящей грусти. Голд удивленно вздрагивает, застигнутый врасплох неожиданным ответом на вопрос, который однажды задал себе у дверей кафе. Что помогает держаться Эмме Свон? Голд усмехается, когда слышит в голове вкрадчивый голос Румпельштильцхена, облекшего в слова этот вопрос. И почти неслышно, одними губами произносит: — Свет. В ее глазах боль, гнев, страх, тоска, но только не отчаяние. Голд знает, что стоит слабому свету потухнуть, и отчаяние с охотой займет освободившееся место. — Свет? — так же тихо переспрашивает Эмма. Свет — это надежда. Свет — это вера. Свет освещает путь, однако вместе с этим ослепляет, Румпельштильцхену хорошо это известно. Надежда создает иллюзии, которые отдаляют от реальности, а вера дарует сладкие заблуждения. Это удел слабых, неспособных встретиться с судьбой лицом к лицу. Удел тех, кто предпочитает затыкать уши, ограждаясь от происходящего, и нашептывать заветные слова о лучшем будущем. Румпельштильцхен презирает свет и тех, кто в нем нуждается. Свет нужен Мэри Маргарет, которая за все эти дни так и не решилась приблизиться к калитке, ведущей к кладбищу. Свет нужен Регине, сходящей с ума от собственного бессилия. Свет нужен Эмме, готовой сломаться под натиском боли. Той самой боли. Вот они, нуждающиеся в свете — слабые, никчемные, жалкие. Румпельштильцхену не нужен свет, потому что за столько веков страданий он научился находить спасение во тьме. — Знаете, а ведь я почти забрала его с собой, — неожиданно нарушает тишину Эмма. — Сейчас мы могли бы быть где-нибудь в Бостоне, в одном из мотелей. Ели бы заказанную пиццу, обсуждали, в какой город переберемся, чтобы обосноваться там. Все могло быть совершенно иначе. Совершенно иначе. Голд в растерянности переводит на нее взгляд, а Румпельштильцхен напрягается и шепчет уходить. На лице Эммы грустная полуулыбка, в блестящих от слез глазах по-прежнему тусклый свет, но в голосе столько боли, что внутри Голда все стягивается в тугой ком. Боль, терзающая Эмму, знает и Голда и поэтому не упускает случая перекинуться на него. Он прикрывает щиплющие глаза и невольно вспоминает один из солнечных деньков, когда они с Беем и их псом бродили по пастбищу и говорили обо всем на свете. Таких дней, полных солнца, запаха свежей травы, звонкого лая пса и веселого смеха Бея, могло быть гораздо больше. Если бы все вышло совершенно иначе. Румпельштильцхен, беспомощно извиваясь, запрещает думать об этом, допускать хотя бы одну ядовитую мысль «А если...», и его голос подобен злому шипению. Голд кривится и добела в пальцах сжимает набалдашник, когда в грудной клетке разливается нечто густое и горячее, словно раскаленная смола. — Голд? — голос Эммы звучит настороженно, почти тревожно. Он хочет ответить, но дыхание перехватывает, во рту мгновенно становится до невыносимости сухо. Впервые за долгое время Румпельштильцхену становится по-настоящему страшно. Страшно потому, что он может так и не успеть. Эмма вскакивает с места и бросается в другую часть помещения. — Я звоню в больницу. Все будет хорошо, — коротко сообщает она, исчезая из его поля зрения. А следом за ней исчезает остальное. Пустота обволакивает чем-то тягучим и до жути неприятным. Перебарывая себя, он ненадолго вырывается из лап пустоты, чтобы увидеть бледное лицо склонившейся к нему Эммы. Она сосредоточена, но все равно не может полностью спрятать выползающую наружу панику. Он чувствует, что Эмма накрывает его руку своей и крепко сжимает пальцы. А затем Голд снова не чувствует ничего. Боль притупляется, сменяясь неестественной тяжестью. Легкие будто заполняются чем-то, не оставляя места для кислорода. И хочется пить, безумно хочется пить. — Тихо-тихо, — твердым голосом шепчет Эммы, когда он пытается выдавить из себя хоть слово. — Помощь уже близка. Темнота накрывает, и среди сгустков мглы Голд отчетливо видит перекошенное от ужаса лицо Бея. От этого по телу проходит новая волна жгучей боли. Распахнув глаза, Голд с бессильным отчаянием всматривается в лицо Эммы, осознавая, что происходит. — Не... успел, — на выдохе хрипит он. — Нет, неправда, — Эмма мотает головой, и он снова чувствует, как сжимают его руку. — Все будет хорошо. Она слабо улыбается, подтверждая свои слова кивком. Голд смотрит на нее и изо всех сил пытается ухватиться за плещущийся в ее глазах свет. Свет дарует надежду, дарует веру, со светом не так страшно. Не так страшно падать в темноту. «Кто они, нуждающиеся в свете?», — тихо спрашивает Румпельштильцхен, наблюдая за тем, как боль высасывает из Голда остаток жизни. Люди, просто люди, которым по прихоти природы необходимо во что-то верить, на что-то надеяться. Румпельштильцхену не нужен свет, но свет нужен Голду, потому что Голд лишь человек.