Если Я Должен Умереть

Когда бы ты лежал безмолвно, Не шевелясь - лишь хладный взор, Бледнел бы свет закатный волнами, Я бы пришел с глазами полными Соленых слез. Не колебавшись, я склонил бы Главы своей и прошептал: “Прости меня, я не забыл, Прости меня, мой старший брат”. У. Б. Йейтс (адаптация переводчика – адаптировано в соответствии с главной мыслью фанфика)

***

      Телефон звонит, но я не утруждаюсь сделать и движения. Тело напряжено до каждого нерва. Мы ждем звонка, Джон резко поворачивается ко мне, он тоже напряжен – об этом говорят его брови. Он тихо спрашивает ‘ты как?’ Я не отвечаю. Я даже не должен. Джон и так всё поймет.       Он хрипло начинает разговор. Его левая нога не болит, совсем не беспокоит. Губы сжаты. Он сжимает телефон всё сильнее, затем лишь вешает трубку. Он сглатывает, пытаясь избавиться от кома, образовавшегося в горле. Он снова бросает взгляд на меня. Сочувствие сменяет резкость.       Я знаю, что произошло.       “Шерлок!” – он кричит мне вслед. Пытается догнать, но я куда быстрее. С треском захлапываю дверь спальни. Я слышу, как он вздыхает по ту сторону. Дверь не заперта, но он не заходит. Он оставляет меня наедине с самим собой. Он знает, что мне нужно побыть одному.       Я не тороплюсь. С трудом ногами нахожу кровать. Мой разум отключается. Такое происходит, лишь когда я под дозой. Но больше это не входит в круг моих симпатий.       ‘Неравнодушие – это не преимущество, Шерлок’. Слова Майкрофта набатом раздаются в моём опустевшем разуме, с каждым разом становясь всё громче. Я не плачу. Я не умею.       “Ты в-“       “Я в порядке”.       “Я могу во-“       “Я хочу увидеть его”.       “Шер-“       “Я хочу его увидеть”.       “Ты же знаешь, что это запрещено. Попытайся поня-“       “НЕТ, ДЖОН, ЭТО ТЫ ПОПЫТАЙСЯ ПОНЯТЬ. ОН – МОЙ БРАТ”       Я не говорю ‘был’. Но Джон и не поправляет. Он никак не реагирует на мой внезапный прилив братского сострадания.       Он лишь смотрит. Не отрывает взгляда. Но я знаю, что он скажет. “Я посмотрю, что можно сделать”.       Я смотрю на него. Он лежит на столе. ‘Он лишь спит’. Так говорила мама, когда умер Редберд. Тогда в это было поверить проще. Теперь – невозможно вовсе.       Он холодный. И белый. Как и все другие. Впервые я не хочу дотрагиваться до трупа. Я боюсь, что он проснется и будет ехидничать о том, насколько я сентиментален. Выиграет ‘Битву Умов’, которую мы затеяли ещё много лет назад. Я даже не помню, когда. Должно быть, когда он уехал в университет. Никогда не думал, что захочу пережить те моменты уговоров и шантажей. Хотя бы ещё раз. В последний раз.       Его тело жемчужно-белое. Как и положено для каждого из рода Холмсов. Живот очень сглажен, почти исчез. Я мысленно одобряю его старания.       Я прикасаюсь к его грудной клетке. У него всегда это вызывало реакцию – щекотка. Но он не двигается. Мне это не нравится.       Он завещал мне свой дом. Я никогда его не любил. Интересно, это один из его способов помучить меня? Джон просит меня подписать какие-то бумаги. Я клянусь – никогда больше не вернусь сюда.       Джон всегда остается со мной. Наблюдает за мной, словно я сделан из какого-то хрупкого стекла. Ждет, пока я сломаюсь, чтобы утешить. Я бы позволил ему, если бы всё было по-другому.       Джон говорит, что я не особо разговорчив в эти дни. Я не чувствую, что готов и хочу говорить. Джон беспокоится обо мне. Думает, что всё идет, как в том случае с Ирэн Адлер. Определенно нет. Она не умерла. Но Майкрофт мертв.       Я приезжаю на похороны. Но я не хотел. Вот бы наши родители были здесь – мы бы ‘изобразили семью’. Я ненавижу черные костюмы. Не в силах вытерпеть этот обед. Я ненавижу каждого человека, который произносит эти чертовы слова “Мне жаль, это такая потеря”. Им не жаль. Ни разу. Не так, как мне. Я ненавижу то семейное фото, которое мы сделали много лет назад. Он словно смотрит на меня. Тогда он был намного грузнее. Он крепко обнимает меня за плечи, а я показываю ему рыбку, которую только что поймал в пруду. Он улыбается в камеру. Я с безмерной улыбкой смотрю на него.       Люди выжидательно смотрят на меня, когда приходит время панегириков. Я оглядываюсь. Джон не заставляет меня что-либо произносить. Но он продолжает вскидывать на меня взгляд каждые десять секунд. Как минимум. Чтобы убедиться, в порядке ли я. Когда бы наши взгляды ни сталкивались, я разрешаю себе неуверенно улыбнуться.       Люди говорят о нем. О том, как неожиданно он скончался. Как его подвело сердце. Их разговоры лишены каких-либо чувств и пользы. Сантименты. Интересно, сантименты – это вообще правда? Кузина рассказывает историю из нашего детства. Всё это так неверно истолковано и излишне приукрашено. Она забыла, что произошло на самом деле. Как-то он сказал: ‘Я живу в мире аквариумных рыбок’. О, как я согласен.       Открытый гроб. Аквариумные рыбки подходят к нему. Произносят несколько “душераздирающих” слов. Дотрагиваются до него и отходят. Что-то есть в их глазах. Я не понимаю, кто эти люди и почему они изображают эти изощренные сантименты, когда от этого уже нет никакого толка. У многих из них проскальзывает взгляд презрения и неодобрения. Никто не прикасается к нему по-настоящему. Он отталкивает их. Его труп. Я не понимаю, почему.       Я вижу, как Джон подходит к нему после того, как толпа начинает рассеиваться. Он что-то говорит ему и поднимает взгляд на меня. Он улыбается. Джон говорит обо мне. В уголках его глаз появляются легкие капли, но он не плачет. Он поворачивается обратно к гробу и продолжает. Я наблюдаю за ним. Джон не лжет. Джон не притворяется и не искажает ни одного слова, что он произносит. Это успокаивает.       Люди начинают выстраиваться. Джон встает рядом со мной. Принимает соболезнования. Я даже не утруждаю себя выслушиванием ничего не стоящих речей.       Работники начинают чистить помещение. Но я до сих пор держу свою тарелку в руках. Медленно подхожу к гробу. Я знаю, что Джон говорит каждому выйти из комнаты. Он знает, что мне нужно остаться с ним наедине.       Он выглядит намного бледнее. Даже бледнее, чем когда я видел его в морге. Грим на его лице начинает изнашиваться – заметно по уголку рта. Он больше не выглядит, как Майкрофт.       Я аккуратно ставлю своё блюдо с шоколадным десертом на его грудь.       “Наслаждайся праздником, братец мой”.