Регрессия к среднему значению

Ей снится этот раздражающий писк настолько часто, что заснуть порой не получается даже к пяти часам утра, когда солнце начинает вставать, а птицы — петь, как будто бы всё в порядке, и мир не крушился на части, а люди не умирали. Катя не умирала. Кате хочется кричать так громко, насколько это возможно, чтобы заглушить этот назойливый писк, преследующий её везде и всегда, и спрятаться от слов, которые душат её кошмарами, потому что от жалостливого «это не твоя вина, Кать» её трясёт настолько сильно, что две таблетки успокоительного, запиханные насильно Тиной ей в ладошку, не всегда помогают. Каждую ночь она просыпается от невозможности дышать, будто кто-то кладёт ей руки на горло и не отпускает до самого последнего момента, её тошнит так сильно, что внутренности сворачиваются в комок, и когда Тина прижимает к себе близко-близко-близко, ей хочется разлететься на сотни-тысяч-миллионов осколков, лишь бы слышать её мягкий, почти беззвучный шёпот рядом всегда. Почему-то именно он останавливает ровный писк в её голове, хотя бы на несколько минут-секунд-мгновений, прежде чем тот взорвётся с новой силой. Катю трясёт от прикосновений и жалостливых взглядов, мигрень не отпускает уже третий день, и, как обычно, на таблетки ей наплевать от слова «абсолютно». Кате хочется поспать хотя бы пару часов — без кошмаров и прочей дряни. Ей хочется проснуться от поцелуев, объятий, лучей солнца (нужное подчеркнуть), но она просыпается от тряски Тины, которая шепчет, что моя девочка, всё хорошо, ты в порядке,, а затем говорит, что летом они обязательно поедут во Францию к её родственникам, будут есть круассаны с шоколадом, не понимать ни слова на французском и просто наслаждаться жизнью. Как Тина её ещё не убила из-за того, что на работу нужно к восьми, а половину ночи она торчит рядышком, успокаивая, Катя сама не понимает. Как она сама ещё никого не убила, Катя не понимает тоже (она не понимает уже ничего). Ей просто хочется свернуться в клубочек, где-нибудь в углу, и дышать через раз, пока боль внутри не отпустит. Кате не хочется думать о возвращении на проклятую работу, ей хочется написать заявление об увольнении, лежать в постели до потери сознания и забыть о шести годах в медицинском (и про два года в ординатуре — тоже). Ей хочется задохнуться, избавиться, наконец, от писка-гудения-гула в своей голове, стать обратно Катей-которая-сносит-всё-на-своём-пути, Катей-ураганом, Катей-бурей, ветром, Катей-солнцем, Катей-серьёзная-когда-надо, но вместо этого она Катя-которая-сломана-как-пазл. Катю некому собрать (кроме Тины, но та никогда не умела делать ничего, кроме как быть рядом). Кате хочется задохнуться, но Тина продолжает шептать, что всё в порядке, и Катя всё ещё, почему-то, ей верит. * Катя выплёвывает таблетки в сотый раз, и Тина молча вздыхает, предлагая стакан воды. Катю тошнит от этого мира, от снисходительных улыбок, от слишком-понимающей-Тины. Тина — больше не её Тина-улыбаюсь-неудачам, теперь её Тина — это я-молчу-и-ты-молчи-пожалуйста-тоже. И Катя молчит, хоть её внутренности и выворачиваются наизнанку, потому что двадцать семь лет — не самый удачный возраст, чтобы принимать смерть своих пациентов безболезненно. Её собственные монстры съедают изнутри, хочется напиться и закричать, но Катя терпит и дышит ровно, пытаясь привыкнуть к писку в голове (но вторую-третью-четвёртую неделю ничего не получается; Катя сбилась со счёта от своих попыток). Руки Кати трясутся, когда она затягивает пояс пальто и выходит из дома. Катя сталкивается в больнице с печальным-озабоченным-чуть-разочарованным взглядом отца, который является главврачом и главным хирургом. Катя проклинает его слова о том, что из неё вышел бы замечательный хирург. Катя проклинает его слова о том, что быть хирургом — достойно, похвально. Катя проклинает его слова о том, что спасать жизни — это гордость, а уж тем более пойти по стопам отца, самого главного хирурга в городе. Катя проклинает отца, плачет в его кабинете, рвёт какие-то бумаги и забирает с полки две бутылки коньяка. Это была её первая абсолютно-точно-совершенно самостоятельная операция. Пациент не выжил. — Это не твоя вина, Кать. Шансы были минимальными. Катя смеётся почти истерически, делает глоток прямо из бутылки и поворачивает голову к почти-болезненному взгляду отца. — Но они были. * На улице дождь и Кате кажется, что это абсолютно-точно-совершенно её вина, отражение её собственных мыслей. Катя устала быть самостоятельной, ей хочется прижаться к ногам матери, крепко обнять их и расплакаться, потому что уж мама точно должна знать решение абсолютно всех проблем. Но мама умерла года два назад, Катя даже не была на её похоронах, и отец, возможно, даже винит Катю в её смерти (не выдержало сердце, мол, слишком много волнения о Кате-которая-хочет-жить-наплевав-на-всех). Катя пытается сбежать от своих мыслей, и она закрывает глаза, забираясь в машину. Она пытается не дышать ровно столько, чтобы в глазах потемнело, а сердцебиение замедлилось настолько, насколько то вообще возможно. Катя открывает глаза и дышит часто-часто, выжимая, наконец, педаль газа на полную катушку. Она еле успевает затормозить по мокрой дороге, прежде чем замечает крохотную точку впереди. Она опять чуть не убила кого-то. Кате хочется задохнуться. * Этим кем-то оказывается котёнок. Худой, полудохлый котёнок, брошенный и ненужный никому на этом свете (как и она сама). Кате хочется разбить этот мир к чертям, разрушить вселенную нахуй, чтобы все вокруг почувствовали, какого это, когда мир крошится, словно слоённый пирог (так рушился её внутренний мир). — Я заберу тебя и буду любить, — шепчет Катя, прижимая комок шерсти к себе. — Ты будешь в порядке. Мы будем в порядке. Катя надеется, что хоть в этот раз она сможет спасти жизнь. Нет, думает Катя. Регрессия к среднему значению, шепчет Катя. И вжимает педаль газа по дороге к ветклинике на полную мощь. Её заебало спасать чужие жизни, честное слово. Пускай кто-нибудь сделает это за неё хоть в этот раз. Пожалуйста.