Лорд-Грифон

За окнами над чёрными, обгорелыми пнями чардрев медленно плыли белёсые облака, предвещая долгожданный дождь. Джон отвёл взгляд и убрал с лица прядь медно-рыжих волос, неприязненно поморщившись. Сегодня в Штормовом Пределе кипела жизнь, и почти никто не спал, включая и самого Грифа. Он прошёл мимо пиршественного зала - сквозняк, вырвавшийся оттуда, взметнул полы его плаща вверх. Этой ночью каждый второй предался праздности и веселью, и по дороге Джону встречались сплошь нетрезвые наёмники: кто-то был просто поддат, а от некоторых разило пойлом так, будто они искупались в винном бочонке. Быть может, так оно и было; Гриф не собирался проверять. Он даже проявил снисхождение к одному из Золотых Мечей, чей ужин выплёскивался вперемешку с элем прямиком в помойное ведро, заботливо подставленное одной из перепуганных насмерть кухарок. Та не решалась ни убежать, ни как-либо помочь несчастному, а только боязливо жалась к стенке, видимо, надеясь слиться с холодным серым камнем. Джон велел ей убраться восвояси, и девушка бросилась прочь, не глядя на него, а он пододвинул ногой ведро поближе к пьяному наёмнику, успевшему испачкать пол вокруг себя, и зашагал дальше. Его поступь гулким эхом разносилась по круглым коридорам, сливаясь с доносящимися чуть ли не из-за каждой двери пьяным смехом и криками; в одной из казарм хором распевали незнакомую Джону песню, и всё это, к неудовольствию Грифа, превращалось в почти потустороннюю какофонию, нагромождение звуков и образов. Ему казалось, что он так же далёк от всеобщего веселья, как луна далека от земли. Снаружи уже давно сгустились сумерки, но в той части замка, куда направлялся Джон, не было окон. Две ночи кряду он наблюдал, как Нимерия ведёт по небосклону свои корабли и как сияет в тумане Глаз Ледяного Дракона; две ночи в башню мейстера влетали вороны, и ни единого письма Джон не оставил без внимания. Он лично просматривал их, и всякий раз, когда здоровая рука касалась печатей, в голове невольно всплывала набившая оскомину поговорка: «Чёрные крылья, чёрные вести», а сердце пускалось в галоп, отдаваясь в ушах барабанной дробью. Гвардейцы, стоявшие на страже у покоев Эйгона, вполголоса переговаривались между собой. Завидев поднимающегося по ступеням Джона Коннингтона, оба поклонились и с благоговением приветствовали его. Грифу они были незнакомы; он всегда советовал Эйгону ставить на стражу только верных и проверенных людей, и, когда вошёл внутрь, то убедился, что принц собрал почти их всех в непосредственной от себя близости. Пламя в очаге потрескивало, освещая едва ли треть помещения, но в покоях бывших штормовых лордов и без того было жарко и душно, всё тонуло в уютном полумраке. Ладони у Грифа вспотели, но он и не подумал снять перчатки. Вокруг стола, где играли в кайвассу Юный Гриф («Эйгон, - напомнил Джону внутренний голос, - здесь Эйгон, а не сын Грифона») и Носатый Бен Стрэйт, наблюдая за поединком, разместилось около дюжины человек; остальные столпились рядом или бродили по обширной комнате, и на каждого из них приходилось по полуголой девице, самая хорошенькая из которых - бледная, веснушчатая и обнажённая, с накинутым на плечи плащом принца - сидела на коленях Эйгона. Он хмурился, задумчиво глядя на доску, но вдруг снял с поля ониксового слона и поднёс его к губам девушки, а та со смехом подула на чёрную фигурку. Сделав ход, Эйгон таки заметил Грифа, и улыбка моментом расплылась по его загорелому лицу. - Лорд Коннингтон! – чуть растягивая слова, радушно и громко поприветствовал он гостя. Эйгон поднялся и прошествовал к нему, остальные тем временем тоже принялись наперебой здороваться с Грифом, расхваливать «славную битву, осаду и местных служанок», приглашать за стол, подначивать сыграть в кайвассу, а одна из девушек всучила ему бокал с пряным алкоголем, и когда он наконец сообщил, что желает только поговорить наедине с принцем, Эйгон беззаботно спросил: - А это не может подождать? Веселье в самом разгаре, - и развёл руками, точно пытаясь охватить всю комнату, а, может, и весь мир. «Веселье в самом разгаре уже двое суток, - подумал про себя Гриф, но вслух говорить не стал. – Пировать начали ещё до того, как простились с мертвецами». От Эйгона сладко пахло элем, в тёмных глазах плясали тени. Шум и возня за его спиной действительно не утихали ни на секунду: Утка целовал одну из девиц, Дик Колль всё рассказывал, как зарубил сразу троих, а одному практически снёс голову (его и в этот раз подняли на смех, как и в первый, и в десятый разы до этого, причём громче всех смеялся его брат), служанки то и дело с неподдельным интересом поглядывали в сторону Эйгона и Грифа, а Носатый Бен так пялился на доску, будто старался сдвинуть фигурки с места силой мысли. Но дела не ждали. - У меня письмо, полученное меньше часа назад, требующее вашего внимания. Эйгон перевёл взгляд на свиток, зажатый в руке Грифа, а затем снова посмотрел на него и уже раскрыл было рот, как позади вдруг раздался звук смачной оплеухи. - Эй! – Носатый Бен держался одной рукой за щёку, а другой безуспешно искал меч, который, однако, вместе с ножнами лежал в паре футах от него. - Глядите-ка, собрался жульничать, идиот! – воскликнул Каспор Хилл. - Я не жульничал! – выпалил Бен и залился краской, с опаской посмотрев на Эйгона. Звучало это не слишком убедительно. - Я сам видел, как ты трогал чёрного арбалетчика принца! - Я разрешаю сделать тебе хоть пять ходов подряд, Бен, - прервал их Эйгон, возвращаясь на своё место на радость голой девице. – Всё равно ты начал запивать проигрыш ещё до начала игры. Все засмеялись, и Гриф тоже невольно ухмыльнулся. Как поступил бы тот же Станнис Баратеон с жуликом? Хотя, судя по тому, что Джону доводилось о нём слышать, он и на милю не приблизился бы к женщинам свободных нравов, вину и азартным играм. Гриф без особого энтузиазма присоединился к отдыхающим; он сел в широкое кресло чуть в стороне от игроков, достаточно далеко, чтобы оставаться в тени, и достаточно близко, чтобы хорошо видеть трёхцветную доску. Раньше он не пропустил бы ни одного подобного сборища, но ночь у него выдалась долгая, также долго тянулась ушедшая неделя и, наверное, последние семнадцать лет. Во время осады Штормового Предела принц обзавёлся первым боевым шрамом, всё ещё красневшим за правым ухом. «Опустит локоны, - думал Гриф, - и вовсе заметно не будет». Девушка ерошила коротко стриженные серебристые волосы Эйгона, с восхищением наблюдая, как в отблесках пламени они то и дело отливают золотом. По его просьбе она снова подула на фигурку второго слона, и Эйгон что-то шепнул ей на ухо, тут же погрузившись с головой в игру, а та легонько соскользнула с его колен. «Хороша, - решил Гриф, - как бы через год не обзавелась таким же среброголовым бастардом; но едва ли и вполовину так красива, как Дейенерис Таргариен, если верить словам евнуха и россказням наёмников». Наступила очередь Носатого Бена делать ход, и все принялись наперебой давать ему советы, точно как своему принцу пару минут назад. Эйгон отмахивался от них, а Бен вертел головой из стороны в сторону, будто хотел сделать все рекомендуемые ходы сразу. Веснушчатые руки плавно обвились вокруг шеи Грифа, и он разом напрягся. Огненные локоны защекотали скулу, когда девица Эйгона, внезапно оказавшись так близко, прошептала на ухо: - Ещё вина, лорд Коннингтон? И, не дожидаясь ответа, взяла графин и наполнила его бокал до краёв. Она села рядом с ним, подогнув под себя колени, чёрный с красным плащ еле прикрывал её наготу. Приобняв Грифа за локоть, она посмотрела на него большими ореховыми глазами. Его тело отозвалось мгновенно, но никакая похоть не заставила бы его прикоснуться к её телу, девичьему и пышущему здоровьем. - Вы так быстро ушли вчера с пира, - проворковала она, осторожно касаясь его бороды. – Я даже не успела толком вас рассмотреть, как вы уже покинули принца. - Что ж, полагаю, теперь ты наглядишься вдоволь. Сержанты разразились одобрительными возгласами, когда Эйгон сделал удачный и рискованный ход королём. За его спиной столпилось ещё несколько хихикающих шлюх, стремясь занять место ушедшей. - У нас с вами одинаковый цвет волос, милорд, - продолжала девушка, встряхнув кудрями и теснее прижавшись к Джону. Гриф окинул её взглядом: она была не старше Эйгона, мальчика, которого он столько лет называл своим сыном. Джон дал пригубить ей вина. - Как твоё имя? - Цисси, милорд. С её губ по подбородку потекла тонкая, завораживающая бордовая струйка. - Откуда ты, Цисси? - Из Простора. Цисси Флауэрс. Мать работала прачкой, пока её не одарил один из младших зелёных яблок. - Ты из лагеря Тиреллов? - Да, но для вас, милорд, ничуть не опасна, - жеманно улыбнулась она. Её пальцы играли с волосами Грифа, забранными в хвост, как с волосами Эйгона пять минут назад. Для него она не опасна, нет, скорее, он для неё. «И ты даже не представляешь себе, Цисси, насколько», - подумал он, ощущая, каким абсурдно живым был сейчас – слишком живым, и мог поклясться, что чувствует каждый сантиметр своей кожи, кроме, конечно, руки, в которую давно проник серый холод. - Вы знали, милорд, что по легенде этот замок такой же старый, как Стена на Севере? – вернула Грифа к реальности Цисси. Она поглаживала запястье его больной руки, покоящейся на бедре в опасной близости от завязок кожаных бриджей. Эйгон тем временем раздумывал над решающим ходом, в покоях висело безмолвие, нарушаемое лишь шелестом приглушённых шепотков, и поэтому, когда Цисси тихо заговорила вновь, то придвинулась к Джону непозволительно близко. Их разделяла только ткань его жилета. - Никогда бы не подумала, что смогу вот так просто сидеть возле живой легенды и… Взрыв хохота, радостные крики и улюлюканье заглушили её последние слова; Эйгон одержал победу, поставив королю Носатого Бена мат. Все поздравляли победителя и честили Бена, оглядывающегося в поисках своего меча и пряча пристыженное лицо. Джон дал Цисси сделать ещё глоток, и, как только поставил бокал на деревянный подлокотник кресла, она потянулась к нему своими алыми губами за поцелуем. Гриф перехватил её двумя пальцами за подбородок в каком-то дюйме от своего лица и сказал: - Сегодня ты согреешь постель принцу, а не лорду. «И, если тебе повезёт, то и в последующие ночи тоже», - прибавил он про себя. Цисси ничуть не смутилась. В её глазах мелькнули игривые огоньки, и она сладко ответила: - Принц говорил, что на его памяти вы не лишили чести ни одну женщину, милорд, - и убежала прочь, назад к Эйгону. «И ты не будешь исключением», - подумал Джон, глядя ей вслед. Быть может, тот молодой Грифон, каким он был когда-то, с трудом решился бы прогнать её, но постаревший Гриф, с пробившимися в крыльях седыми перьями, не раз падавший на самое дно пропасти, сделал это безо всякого труда. Он должен поговорить с Эйгоном. В письме из Грифоньего Насеста сообщалось, что вместе со свитой туда вот-вот должна прибыть дорнийская наследница. Гриф знал, что принц Доран не станет тянуть с ответом на предложение союза, но и не предполагал, что его ответ явится лично и так скоро. Вскоре Эйгон кивнул Грифу, и они оставили играющих, севших за новую партию, и отошли к угасающему камину, туда, где их никто не услышит. На лице Эйгона – таком же красивом, как и у его отца – выступили бусинки пота, и он откинул со лба чёлку. - Доран Мартелл шлёт ответ в Грифонов Насест, - без предисловий начал Джон. - Так скоро? – вскинул брови Эйгон. - Да. И этот ответ – его родная дочь, Арианна Мартелл. - В Насесте его дочь? - Пока нет, но на полпути к нему. Эйгон нахмурился, но замешательство на его лице быстро сменилось живым интересом: - Что нам известно о ней? - Наследница Солнечного Копья, - начал перечислять Гриф, - двадцати трёх лет, не замужем, в самом расцвете сил. И это именно то, что должно нас волновать. Принц согласно кивнул, но его думы занимало и нечто иное. - Какая она, по-вашему, лорд Коннингтон? Гриф неприязненно поморщился. Он вспомнил Элию Мартелл, тётю Арианны, сестру Дорана и мать Эйгона – невзрачную, хилую девушку, и, хотя солнце было изображено на гербе её дома, за неё всегда сиял и обжигал кто-то другой, будь то её супруг Рейгар, Эшара Дейн или брат Оберин Мартелл. Если у солнца существовала тень, то Элия, несомненно, была именно ею. Эйгон, видимо, прочёл сомнение на лице приёмного отца: - Дорн наверняка желает брачного союза. Это было утверждение, а не вопрос. - Вороны прилетали лично от Дорана Мартелла? – спросил Эйгон. - Нет. Полагаю, прибытие его дочери – красноречивее слов, написанных на пергаменте. … А раз уж известный своей доходящей до абсурда осторожностью Доран Мартелл, принц дорнийский, решился на подобный шаг, то явно намерен добиться своего. «Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся», - мелькнуло у Джона в голове. - Нам нужны драконы, а не дочь солнца. Мы должны заполучить руку моей тёти, а не кузины, - словно продолжил мысль Грифа Эйгон. - Именно. Но Дейенерис Таргариен не спешит возвращаться Вестерос, а… - … а Арианна Мартелл почти здесь. Взгляд сине-фиолетовых глаз устремился прямо в льдисто-голубые глаза Грифа. Они обсуждали это бессчётное количество раз, и каждый знал аргументы друг друга наизусть. Им нужны драконы Дейенерис, нужны её притязания на трон – это укрепило бы права Эйгона, но также они нуждались в сильных союзниках здесь, в Семи Королевствах. Эйгон соглашался с Грифом по поводу своей тёти, но перед этим, по его словам, он должен завоевать Железный Трон или хотя бы подобраться к нему на расстояние вытянутой руки. «Тогда у неё не будет выбора, она не откажет мне, и мы поженимся», - именно этими словами обычно заключал свою речь юный принц. Конечно, у неё не будет выбора. Разве что она не решит спалить своими драконами Королевскую Гавань, а заодно и своего племянника, Эйгона VI, пойдя по стопам Эйгона I. Они не знали, какая она, эта Дейенерис Таргариен – истинная дочь Безумного Короля Эйриса или подлинная сестра Рейгара, а слухи о ней ходили самые разные. Появление Арианны Мартелл ещё более спутывало им карты. - Земли твоего отца красивы, - вдруг прервал молчание Эйгон, уже во второй раз почти дословно повторив фразу, произнесённую когда-то Рейгаром. Джон мигом ощутил привычную тянущую пустоту в груди. – Но нельзя заставлять наследницу Дорна ждать. Пусть мейстер напишет в Грифонов Насест, что законный король Семи Королевств и лорд Коннингтон желают лично увидеть её гостьей в Штормовом Пределе. Пусть сразу приезжает сюда. Мне хочется… взглянуть на неё. Гриф сощурился; невидимый лёд с него можно было сбивать молоточком. Принц был куда своенравнее Юного Грифа, а тот, кого солдаты после взятия Штормового Предела порой открыто величали королём, упрямее обоих, вместе взятых. Джон тоже когда-то давно был честолюбивым, азартным и своенравным мальчишкой, но он скорее даст земле разверзнуться, чем позволит несчастью и позору оставить клеймо на сыне его серебряного принца, что когда-то так заслуженно и жестоко заклеймили его, Грифа. Он преклонил колено пред Драконом, дал клятву вернуть в Вестерос истинного наследника, и он сдержит слово, чего бы Джону это ни стоило. Он подвёл отца, но не подведёт сына. - Ты должен жениться на Дейенерис Таргариен, - не принимающим никаких возражений тоном сказал Джон. Эйгон, против обыкновения, только улыбнулся одной из своих обезоруживающих улыбок. - И я женюсь. Но у дракона три головы. - Главное, чтобы одна из голов не загрызла другую, или обе – третью, - парировал Джон. - В Мартеллах тоже течёт драконья кровь… - Слишком слабая. Можно ли называть драконом того, в ком его крови едва ли четверть? Пирующие позади них залились неистовым хохотом – у одного из игроков так дрожали руки, что он перевернул доску. Улыбка не сошла с лица Эйгона, но стала будто отдавать холодом. - Разве ты сам не говорил мне, что устал от разумных, продуманных наперёд действий? Но и Гриф не собирался уступать. - Немедленное взятие Штормового Предела было необходимо, но есть разница между войной и политикой. Союзы – иное поле боя, и здесь нужны ум, хитрость и осторожность, а не решения, принятые на горячую голову. Эйгон сделал шаг к Грифу, доверительно положил руку ему на плечо и сжал его. Джон в который раз отметил, что Эйгон уже одного роста с ним, и представил, каким высоким он станет в будущие годы. - Мы не сможем держать её в твоём замке вечно. Ещё неизвестно, согласится ли Арианна Мартелл отправиться сюда, в Штормовой Предел, а промедление, быть может, только сильнее насторожит её. На это Грифу возразить было нечего; скрипя зубами, приходилось признать правоту Эйгона. - Пусть это будет королевским приглашением. Надо было отдать ему должное: говорить он умел, и, сколь вспыльчивым и несговорчивым не был, говорил верно и самую суть. Он смотрел на Грифа выжидающе, будто ждал одобрения. Демоны устроили жесточайшую битву в сердце Джона, но он только коротко кивнул, чтобы увидеть, как на лице принца снова сияет искренняя улыбка. Эйгон ещё долго убеждал его остаться с ними и посмотреть игру, но твёрдые отказы Грифа, в конце концов, вывели его из себя, и принц, махнув рукой, вновь присоединился к сержантам и солдатам, пообещав завтра утром держать военный совет. В свои покои Джон возвращался в ещё более тревожном и мрачном настроении, и лицезрение стен твердыни, годами принадлежавшей заклятым Баратеонам, не делали его счастливее. Он ненавидел каждую трещинку на камне, каждый гобелен и каждый канделябр в этом замке. Он ненавидел даже небо над собой, с застывшими гроздьями звёзд, ненавидел серое море, омывающее обрыв, у подножья которого над волнами нависала штормовая крепость. В этом проклятом месте только гнев и заскорузлая ярость подпитывали его, давали ему сил. Придя к себе и закрыв дверь, он разделся, и даже уловил цветочный аромат, исходящий от своих одежд – так пахла Цисси, хотя, по мнению Грифа, должна была источать запах гнилого фоссовейского яблока. Оставив напоследок перчатку на больной руке, он, наконец, стянул её и подставил ладонь к свету. - Седьмое Пекло… Чёрная корка добралась до большого пальца, за прошедший день ноготь успел почернеть до середины. Гриф поднёс руку к горящей свече, окунул пальцы в огонь и – не почувствовал ничего. Иные бы побрали этого карлика... Он спас ему жизнь, забрал себе его болезнь, а тот отблагодарил его, посоветовав Юному Грифу плыть прямиком в Вестерос, минуя Дейенерис Таргариен и не прося её руки. Вино Ренли Баратеона Джон не жалел; он погрузил запястье в миску с красноватой жидкостью и покосился на неразобранную постель. Два дня он бодрствовал вместе с полумейстером и не чувствовал усталости, но сейчас ему казалось, что все прожитые годы решили навалиться на него и придавить к земле своей тяжестью. Мысли о том, что карлик, возможно, был прав насчёт Дейенерис, ещё больше злили Грифа. Знакомый пожар бушевал в груди и саднил, как не зарубцевавшийся шрам. Нашёл бы он слова, чтобы убедить незнакомую девушку с тремя драконами на привязи, королеву, пусть и родную тётку Эйгона, выйти за него, Эйгона, замуж, если не смог переубедить того, кого воспитывал и оберегал половину своей жизни? Джон задул свечи и нехотя лёг в кровать, будучи уверенным, что остаток ночи и раннее утро опять проведёт в башне мейстера, глядя на разгорающееся зарево рассвета на горизонте. Ему не хотелось засыпать, но веки его отяжелели и налились свинцом. Гриф понимал, что здесь – в Штормовом Пределе – колокола в его снах будут звонить оглушительнее, чем когда-либо, и что бессонница куда лучше, нежели бесконечное открывание дверей в Каменной Септе, одной за другой, одной за другой… Он знал, что когда вновь окажется на ступенях септы, Роберт Баратеон громогласно загогочет, уронит свой боевой молот и покатится со смеху, а он, Гриф, беспомощно побежит внутрь, где Эйрис Таргариен жжёт на костре Старого Волка, а потом отдаёт приказ предать огню Джона и отправить его пепел за Узкое Море… Где Элия Мартелл и принцесса Рейнис плачут над окровавленными саванами, а, попытайся Гриф увести их в безопасное место - истекают кровью и рассыпаются золотыми монетами с выгравированными на них львами Ланнистеров… Где Рейгар Таргариен тонет в водах Трезубца, а Джон отчаянно ловит его чёрными от серой хвори руками, но принц лишь погружается глубже и глубже, задыхается в агонии и смотрит на него, смотрит, смотрит… … С молчаливым укором, как и все остальные мертвецы. *** Гриф проснулся, вытер ладонями мокрое от пота лицо и сел, выжидая, когда сердце придёт в норму. Как только он смог спокойно вздохнуть, то встал и подошёл к окну, дрожа от холода или, быть может, от чего другого. Он посмотрел на восток… не потому, что ждал восхода, а потому, что окно выходило на эту сторону.