Сны, что снятся в полдень

Кто скажет — брехня, а кто вообще обвинит автора в пресловутой любви к мифам. Не спорю, сказки я люблю, особенно рассказанные в полдень. Мифическое это время и несказанно притягательное для меня куда посильнее любого другого. Но, увы, дорогой мой читатель, это невыдуманная история. А быль или частично, но вот только насколько... Хитро улыбаюсь в ответ — догадываться придется вам самим. Было это после второй мировой войны. В месте, которое когда-то носило название Маньчжурия, а вернее северной ее части, ставшей после Приморским краем. Пошел как-то Иван на охоту в уссурийскую тайгу… Долго ходил, несколько суток, да так ничего и не выходил. Несколько раз от волков отстреливался, а надо сказать охотник он был знатный, лихо следы заметать умел, да и зверье понимал, не для азарта охотился — а только по великой нужде — когда жрать было нечего. Вот и сейчас ждали его дома жена и три дочери. А мяса так мужик и не добыл. Развернулся он было обратно, сбегая от преследовавшей его волчьей стаи, и тут впервые совершил ошибку, да такую, которую в век бы не сделал, если бы не измотанность, усталость и недоедание. Перешел он в одном месте тропу амурскому тигру. То, что эта тигриная тропа, Иван понял сразу, да и как не понять, если в двух шагах от себя на прогалине распознал несколько отпечатков увесистой тигриной лапы сурового здешнего хозяина. Сразу было видно — тропа натоптанная, и зверь ею пользуется часто. Перекрестился, помолился всем известным богам в складчину, и тут же покинул опасное место, попытавшись убрать свои отпечатки ног с дороги великославной уссурийской кошки. Чуть позже поцеловал нательный крест, помолившись еще раз за обратную дорогу, вспомнил свою жену любимую, дочек красавиц и понадеялся, что великий русский авось защитит, если Бог не доглядит — вдруг все же тигр не заметит, что человек нарушил его границы, или его отвлекут те же самые волки, что шли за Иваном неотступно. Прошел он с этой мыслей пару часов и на следующем повороте вышел на красавца зверя сам. Тигр лежал недалеко и явно поджидал человека, Иван замер, соображая… Дикий кот, увидев его, потянулся словно домашний, лениво разминая мощную спину и лапы, а потом выжидающе уставился на него задумчивыми глазами. Словно что-то ждал от самого человека. Это были знакомые Ивану места, и тигр тут не ходил, да и тропа зверя тянулась далеко от этой сопки, забирая круто вправо. Значит, хищник видел и как он пересек его тропу, и как колдовал над этим местом, лапником заметая следы, и крошил через несколько метров на своем следе нюхательный табак, чтобы отбить желание зверя следовать за ним. Следил и пошел за ним, но не по пятам, а выше, следуя по гряде, и только через пару часов решил все же перекрыть человеку путь. Иван рвано сглотнул, ружье у него хоть и было, да уже без должного запаса патронов, один только в стволе на самый крайний случай, да и если бы выстрелить по такому красавцу, завалить эту кису насмерть из этой пукалки не получится — а вот ранить и разозлить… Это да — тогда тигр его точно растерзает прямо тут в одно мгновение. — Ну, здравствуй… — прошептал Иван, смотря в янтарные глаза зверя. — Все же свиделись, хотя я этого и не желал… совсем. На душе стало тоскливо. Ну вот, сходил за мясом, из огня да в полымя, эх… А ведь Анютка должна в школу в этом году пойти, да и Маришке надо бы обувку новую справить. А Катенька, его маленькая радость, как же она всегда счастливо щебетала, когда он ей мастерил свистульки и деревянных коников выстругивал из подвернувшихся плашек. А после ставил игрушки на кособокую табуретку и потряхивал, и дочурке казалось, что лошадки не то скачут, не то танцуют. Да вот незадача, жена ребеночка еще одного ждала, и Иван надеялся, что на этот раз точно будет сынишка. А то надоело ему бабье царство, четыре женщины в доме. Ни поговорить о мужском, душевном, ни на рыбалку сходить, ни подмогнуть в незатейливом хозяйстве. Не опыт передать свой мужской, да и секреты про пасечные дела все мечтал сыну рассказать. Жена этим совсем не интересовалась, а девчонки только медок и любили. Да, сладок цветочный мед, да с орехом кедровым – эх, само то, сытно, вкуснотища невиданная… Мысли пробежались лихо по кругу и, сделав очередной вираж, возвернулись к любимой жене. Эх, Маруся — Маруся, не вовремя он пошел за мясными гостинцами в тайгу, сам им стал не к месту. Но по беременности жена всегда очень уж мяска просила. Да и местная знахарка надоумила, мол, обязательно жену мясом корми — точно мальчонка уродится — вот он и поверил. Тигр прислушался к тихому голосу человека, даже голову как-то задумчиво к плечу склонил, разглядывая с интересом своего нарушителя. — Прости уж меня, хозяин таежный, не хотел я тебя тревожить, честное слово… Просто от волков уходил, следы путал, речки переплывал, петлял, вот и допетлялся… — продолжил Иван, мысленно прощаясь со своими родными, вспоминая и отца усопшего, и старенькую мать, что жила с семьей старшего брата. Эх, печаль-печаль, так он с мамкой перед смертью и не поговорил, все дела — дела, некогда, измотанность по жизни, пустые хлопоты, своя семья, заботы. А теперь-то что горевать, от такой кисы просто так не убежишь. Вмиг догонит, да и залезть на дерево дохлый номер, и оттуда снимет, если вообще даст подойти к любому из деревьев. Иван тоскливо посмотрел на молодняк кедрача, подумывая, успеет он к нему подбежать или нет, не говоря уж вообще заскочить за ствол дерева, залезть на него было в такой ситуации из разряда фантастики. Тигр проследил взгляд человека, видно по своему оценил стройные деревья, до нижних ветвей которых можно было дотянуться, если основательно подпрыгнуть. — Вот и я думаю, не дашь ты мне на него залезть, ведь так? Да и отсидеться тоже… — продолжал говорить Иван плавно вслух, осторожно отслеживая вальяжно настроенного тигра. Киса вернулась взглядом к человеку и, удостоверившись, что Иван никуда не спешит бежать, да и резких поползновений не делает, уселась на задницу как обычный дворовый кот. — М-да, сущий котик, хоть за ушком чеши тебе, прошу тебя, добрый хозяин, отпусти меня, будь милостив, я больше никогда не буду пересекать тебе дорогу. Богом клянусь. Тигр не сдвинулся ни на миллиметр, но и не проявлял агрессии, от чего Ивану все это показалось нереальным мороком или сном наяву. — Пойми, у меня жена, дочки, вот сыночка ждем… Киса вытянула лапы, показывая мощные когти, и чуть прикрыла глаза, словно подремывать собиралась, при этом явно слушая охотника, стригла ушами. Иван вздохнул и видно слишком громко, отчего тигр, тут же распахнув янтарные очи, воззрился на Ивана и, подсобравшись снова, неуклюже сел. Мужчина замер от таких движений мощного хищника, про себя отчитал «Отче Наш», а потом снова тихо и плавно повел свою речь, словно убаюкивая таежную кошку: — Ты же тоже наверняка семью имеешь, тигрицу с котятками. Да у такого красавца наверняка и не одна подруга, так ведь? А у меня одна любимая, Маруся. Если я погибну тут, то кто ж о моих детках печься будет? Не потянет их моя женушка одна, троих то, да и четвертый на подходе… Иван рассказывал о дочках с нежностью и любовью, вспоминая каждую в отдельности, что любит, о чем мечтает, во что играет… Потом о сыне и как он желает его рождения, о том, чему его научит, и снова возвращался по бесконечному кругу к светлому лику жены. — Ты пойми, у меня только старший брат, так на нем знаешь какое хозяйство большое, а еще старики и мама, хотя ему хорошо, у него четверо сыновей старших, есть на кого оставить дела и долги, Матрена ему все двойни рожает, да и трое еще подрастают. А вот мне дал Бог только девочек, видно в детстве на сестричек своих умирающих насмотрелся вдоволь, так уж видно и вышло. Ты не смотри на меня так — искоса, любимых, каждую люблю больше жизни своей. Тем более таких красавиц и не любить, все в Марусю. Конечно, брат Василий не бросит их, но ему будет очень тягостно… Зачем он это рассказывал тигру Иван толком не знал, да и по жизни всегда молчуном был Ваня, это Васька в их семье был балагур да трепло, а тут как прорвало. Просто слова лились и не могли остановиться, более того, когда он вспоминал своих любимых девочек, страх улетучивался, и охотник смотрел уже на тигра ни как на грозного беспощадного хищника, а как на собеседника, которого встретил случайно в тайге. Тигр между тем слушал, правда обратно не ложился, хоть глаза снова чуть прикрыл отяжелевшими веками. Вообще Ивану казалось, что он жмурится, так еще и в прогалину сверху солнце заглянуло, заиграло на богатой шкуре кошки, высветив и по особому подчеркнув каждую ее неповторимую полоску… Иван залюбовался зверем, даже немного забыл, что может по прихоти хозяина уссурийской тайги пойти на корм. — Красивый… — прошептал Иван, — зачем я тебе? Честно скажу, на своем веку ни я, ни мой отец, ни дед, ни прадед ни одного тигра не убили. Никогда и никого из твоего народа не трогали и не беспокоили: ни тигриц, ни тигрят. Вот только я так по дурости своей опростоволосился. Всегда уважали, почитали и старались ваши владения обходить стороной. Прости, что нарушил, устал, недоедал в последнее время, да еще эти волки — будь они неладные, сам знаешь, как оно бывает, когда впроголодь да не один месяц. Словно черт попутал, а ведь я знал, что там твоя тропа, прости уж, не обессудь. Да я и не вкусный вовсе, одни мослы, да еще и железо кое-где местами застряло, уж извини, воевал я, а ты себе… Тигр протяжно зевнул, показывая демонстративно великолепные клыки… вновь потягиваясь… — Зубы сломаешь, — рвано сглотнул Иван, возвращаясь к жестким реалиям своей повседневности. — Такую красоту портить, м-да, мне б такие зубы. Эх, так жизнь сложилась — половины своих как нет. В юности не берег, а потом беречь уже нечего было, все жил как-то, словно на черновую, с думой, вот это сделаю и уж тогда… А вот ведь не получилось. Кошка встала на лапы и сделала пару шагов, вроде и не прямо на Ивана, а все равно подбираясь ближе. Охотник чуть прикрыл глаза, стал снова читать молитву, хорошо мама его молитвам всем научила, хоть советская власть и не приветствовала веру в Бога. Иван верил и когда на войне был, и когда вернулся с ранениями живой с нее. Теперь уже он читал вслух, негромко… плавно, дабы не провоцировать хозяина еще сильнее. Что ж, вот и окончен его путь мирской, тигр большой, сильный, одного удара лапой должно хватить. Сначала будет оглушающая боль, а потом наступит благодатная тишина и покой… Страха так такового уже не было, даже мысль мелькнула — благородный зверь попался, со всеми проститься дал и… И… что там будет дальше, Иван никогда не думал, наверное его отец встретит и уж объяснит что и как… Молитва закончилась, и он от нечего делать ее начал читать на второй раз… Тигр не нападал, и любопытство взяло верх над горе-охотником. Иван чуть приоткрыл глаза и удивился, тигр никуда не делся, он просто сошел с тропы Ивана, отойдя в сторону и давая проход, но расстояние между ними было точно таким же, ни больше — ни меньше. Сколько ему отмерила таежная кошка от своих соображений и щедрот. — Ты меня отпускаешь? — не поверил Иван своим глазам, смотря во всю на огромного зверя. Тигр молча разглядывал его, даже хвостом не шевельнул. — Я могу пройти? Кончик хвоста чуть дернулся нервенно, зверь явно от него что-то ждал. — Понял-понял, не злись только. Уже иду-иду… Иван осторожно поклонился зверю и плавно сделал первый шаг, потом еще, еще… Он чувствовал, как хищник следит за каждым его движением, и в любой момент готов был принять свою смерть за такую бездарную оплошность. Мало его батя порол в детстве, мало вожжами гонял за все хорошее, видно не тем местом слушал, коль такую ошибку допустил — тоже мне великий и удачный охотник, так подвести себя под смерть. Иван уже прошел мимо всего тигра, и тихонько, плавно от него стал удаляться прочь… «Если нападет сзади, даже не почую, как отправлюсь на тот свет… Позвоночник переломится на раз. Что ж, в легкой смерти тоже есть свое преимущество. Ведь говорят — не только важен жизненный путь человека, но и как он примет свою смерть, в каких обстоятельствах, и как уйдет на тот свет», — подумал Иван, как краем уха услышал за собой вкрадчивые шаги зверя, тигр не отпускал его… он шел следом. На точно таком же расстоянии, словно сам поставил невидимую черту в их образовавшейся странной паре. И не нападая на человека и не отпуская его с Богом… Прошли примерно с час, дальше Иван не выдержал первым. Словно конвоир вел его тигр по притихшему лесу на расстрел. Охотник осторожно остановился и глянул через плечо назад. Кошка встала тоже, не сокращая между ними расстояние, и даже не смотрела на него в упор, словно прогуливалась сама по себе. — М-да… смотрю, у тебя полно свободного времени. Мне бы так. На мягкий голос Ивана зверь повернул морду, поднял яркие янтарные глаза на него и выжидательно вперил взгляд в охотника, мол, чего стоим, кого ждем. Кончик тигриного хвоста снова дернулся, отчего Иван глубоко вздохнул и вновь двинулся в бесконечный путь до дому, до своей возлюбленной Маруси, продолжив опять монолог: — Прости, что говорю много, вообще я молчун по жизни. Но идти рядом с тобой и молчать — выше моих сил. Так что извини, если раздражаю… Хозяин тайги ступал за Иваном следом, не отставая, подстроившись под его медленную скорость. Иногда Ивану казалось, что кот уж больно по-человечески хмыкал или фыркал за его спиной. «Надо представить, что так оно и есть, и там человек — друг, с которым я иду после успешной охоты домой…» — решил про себя охотник, хотя это было и очень трудно. Но в такой невозможной ситуации ничего другого не оставалось, и Иван пустился в своем повествовании о жизни с самого начала. Вспоминая раннее детство и отрочество, уходя от страшной реальности и погружаясь с головой не всегда в радужные мысли: — Знаешь, я брату старшему всегда завидовал, с детства. Ваську отец всегда с собой брал, а меня при матери оставлял как мелкого, чтобы по хозяйству помогал ей. А какой с меня помощник, от горшка два вершка. Вот она меня с новорожденными все время нянькаться оставляла. Не любил я этого… — Иван снова тяжело вздохнул, окунаясь не в самые хорошие воспоминания о жизни. Кошка, вторя ему, тоже вздохнула… — Сам пойми, мы, как перебрались сюда, у мамы все девочки рождались, и ни одна не доживала до годика. Всех похоронили — всех одиннадцать… и половина умерла на моих руках. Я когда в первый раз увидел, что ребеночек не дышит, даже и не понял, а он остывать стал, а я, как дурак, сидел, на руках грел, плакал да колыбельные пел… Зима тогда лютая была, у мамки грудного молока не было. А мать пришла, забрала ее — родненькую. А потом объяснила, что сестричка моя мертва уже, не выжила. Помню, держали ее в сенцах холодных долго в гробике самодельном, батя сам выстругал и сколотил в доме на обеденном столе, пока морозы стояли, а как оттепели пошли, отец похоронил… и так практически было с каждой. Потом я стал лукавить, после пятой, что у меня на руках скончалась, прятаться стал от мамки в эти дни. Смотрел на них несчастных, слышал тяжелое дыхание вперемешку с кашлем и понимал — сегодня умрет. И сбегал. Она поначалу ругалась шибко и не потому, что я такой плохой, нет, она все понимала, за мою жизнь переживала сильно. Ведь рожала-то каждый год, а кроме меня и Васи ни один ребенок так и не зажился на этом свете… Может поэтому у меня сейчас одни девочки? Как знать — тогда видно было мне жалко их горемычных… Иван вздыхал, шел чуть веселее, тигр вздыхал ответно за его спиной, или возможно охотнику так казалось и тоже прибавлял шаг. Потом Ваня всплывал из собственных воспоминаний, соображая, где он и с кем сейчас за своей спиной по тайге топает, и снова усмирял свою прыть. Как бы то ни было, но зверя провоцировать точно не стоило. Ведь пока жив — есть еще надежда, что вдруг зверь даст на родное село хоть краем глаза глянуть, проститься, может он и Марусю с дочками издалека увидит, то, что его тигр отпустит, уверенности у Ивана никакой не было. А каждый пройденный шаг приближал его неотвратимо к любимому дому. Потом Иван вспоминал отрочество и юность, как отец стал его брать с собой наравне с Васей. Учить уму разуму, житейским простым премудростям. Как первый раз девку из соседнего села поцеловал да пощупал, как спортил другую уже из своего, за что отец его вожжами по голому заду по всей деревне несколько часов гонял кряду. Не давал портки на ядрёную жопу нацепить, и как бабы да девки все потом над ним ржали, да покатывались. И свезло ему тогда и по крупному в том — что у той разгульной девахи он оказался не одним таким. Впрочем, гулену очень быстро выдали замуж за парня с другого дальнего поселка от позора подальше. И как она уехала — все у них наладилось и утихло. Как Марусю свою ненаглядную увидел на празднике на крупной ярмарке и практически с первого взгляда полюбил. Свои-то девки после того случая с гулящей Надькой и не смотрели на него особо, смеялись только. А его Марусенька сразу как-то согласилась. Была она из очень бедной семьи… погорельцев, помнил Иван, что матери его Машка не понравилась — красива слишком, мол, не по его протокольной роже. А отец только про приданое хмыкнул — что голытьба совсем, но что с тебя взять. Лучше ты точно не найдешь, с твоими-то заморочками. На том и порешили. Иван, рассказывая про свою удалую юность, аж припустил даже, бодрее пошел, где забывался — посмеивался. Тигр на его такие ретивые взбрыки не реагировал, иногда только словно хмыкал, фыркал и трусил за Иваном, не отставая. — Ты, наверное, тоже, когда в первый свой раз тигрицу держал в лапах — дураком был. Нет? — Иван снова глянул себе через плечо, кошка смотрела на него вязкой медовостью глаз, высунув кончик языка и распахнув пасть. — Ну да, жарко сегодня, я тоже запарился… Весь день с тобой протопали, не мудрено. Они подошли к небольшому ручью, что пересекал таежную тропу, Иван мельком скосил глаза на зверя, припал к родниковой воде. Секунда, другая… Потом, услышав, как тот тоже гулко залакал, тихонько про себя вздохнул. Расстановка сил не поменялась, тигр пока не собирался убивать охотника. Напившись вдоволь и пополнив во фляжке воду, Иван осторожно притулился к прогретому камню, слушая как журчит, играя на камнях, ручей, распевая свою веселую мелодию. Огладил любовно рукой плетущийся дикий виноград — зеленый, еще не спелый. Кошка улеглась во всю свою длину напротив Ивана, все на том же расстоянии, явно не собиралась его отпускать подобру-поздорову. — Хотя, судя по всему, даже в первый свой раз ты был настоящим мужиком. Не то что я. Честно говоря, я у Надьки пизду и найти вначале не мог, она мне сама подсказала, а потом еще дрочил несколько раз, чтобы стояло. А оно все вяло прямо на подлете — стыдоба… В общем, идиот, чего тут попишешь, не зря меня тогда отец то ремнем да вожжами — ох, не зря! Сам виноват, выдержал бы порку спокойно, люд бы деревенский и не узнал бы всего этого позора. А я, как резанный порося, во всю глотку орал, да от отца прыгал ретивым козликом, даже не понял, как из наших сараев, где мы скотину держали, вывалился и оказался на людной улице. Помню только, как отец, матерясь и чертыхаясь, свои спадывающие штаны держал в левой руке да ремнем меня правой пытался зацепить. Это он уж потом за вожжи схватился, видно надоело ему свои сползающие портки поддергивать, в очередной сарай залетел за мной, как помню — соседский, Евдокимовых кажись, ну и ухватился за то, на что взгляд у него упал. Мне еще, считай, повезло по-крупному. А как все вокруг гоготали, особенно девки молодухи. Еще бы, я ж совсем голяком скакал, очумелый от боли и ненормальный. Думал ничего больнее и страшнее никогда не испытаю… Как же я неправ тогда был, наивный, молодой… юный… дурак… А моя Маруся, она была такой сразу доброй… понимающей… любящей… Сонливость накатывала на Ивана волнами, сказывалось все: и нервное напряжение, и голод, и усталость. Он пару раз сморгнул, глядя на сторожащего его дремлющего тигра и отключился сам… Чего уж тут, если сожрет — то сожрет. Нежный образ жены был последним в его уставшей голове среди путающихся, наплывающих картин. Судьбы не избежать, но и падать от недосыпа не дело. А до его села было еще очень далеко… В утренней хмари ему почудилось, что рядом тяжело дышит мощный человек, иногда даже подхрапывает. Иван продрал глаза и уставился на спящего рядом тигра. Первая мысль была — потихоньку отползти и дать деру, но как только Иван пошевелился, тигр тотчас отследил его поползновения чутким ухом и, перестав всхрапывать, открыл левый глаз. — Утречка… а я думал не мешать, по-тихому уйти… М-да, видно не мой день. Иван осторожно подполз к ручью и, ополоснувшись лицом в нем, глянул на зверя: — Мне бы отлить, ты же не против? Что, так и будешь смотреть, как мужик человеческий ссыт? Тигр сделал вид, что его тут нет, пока Ванька задумчиво с неподдельным кайфом орошал близлежащие кусты. Потом снова пошли тем же порядком. Человек топал по тропе, за ним следовал тигр, и вновь конвоируемый не затыкался. И так получилось, что вспоминал по большей части на второй свой день беседы с тигром боевые ратные дела. — Я на фронт шестнадцатилетним сбег, не сразу у меня получилось, а только в середине войны, отец все не пускал, но я дождался, когда его в ополчение заберут, и ушел. А Васька с японцами воевал тут недалече, на бомбардировщиках летал, их базы в Корее бомбил. Хитро они эти базы устраивали, эти самураи все сопки изрыли… Брат говорил — летишь и одни сопки, откуда вражеские самолеты выпархивают неизвестно. А вот если прямиком в базу попадешь, сопка словно взлетает, эк там внутри нее все бабахает и раскореживает в разные стороны. А чего их камикадзе только стоили — многих наших на тот свет с собой забрали… М-да, самопожертвования японцам не занимать, брат их всегда уважал, наверное это нормально — уважать своего врага. А вообще Васька у меня башковитый, его и после победы хотели на службе оставить, да он списался по здоровью. А я простой — незамысловатый. Весь остаток войны в пехоте протопал. Знаешь, батя запрещал в Бога верить, но я видел сам, что он крест носит, прятал он его от всех. Да на мать ругался, мол, непорядок будет, если кто увидит, что у него сыновья крещенные. И я тоже не снимал, а как в одно окружение попал и вовсе молиться начал. Ибо шел я тогда по минному полю под перекрестным огнем и ни одной пулей, ни одним снарядом не задело, а сколько вокруг людей полегло тогда… Эх, не счесть… Иван повздыхал горестно, искоса глянул на скользящего за ним мощного кота. Что ж тигр не собирался по собственным делам, можно подумать он своим долгом выбрал проводить Ивана до дому. И составить ему компанию, дабы охотнику разогнать великую скуку. — А вот осколки в мясо свое получил по глупости, — продолжил охотник. — Знал, что не стоит в подвале этого дома прятаться, как видел, что его завалит, да все равно сунулся. И на тебе — прямое попадание снарядом. Я еще легко отделался, ни один осколок не задел ни вены, ни органы, так застряли в теле, теперь при непогоде ноют и только, всех же остальных стенами погребло. А я стоял посередине, словно в колодце смотрел в синее небо далеко над головой и молился, по молитве на слух и нашли наши, вытащили, а вот до Берлина я не дошел, только до Польши, а потом уже обратно пришлось топать — до дому. «До дому» грело и сейчас сердце Ивана, Маруся его тогда дождалась, матери его все это время помогала, отчего согрела сердце этой суровой женщины. Да и отец, когда пришел хворый из ополчения, на нее здорово опирался. Сильный был мужик — могучий, да ранения и воспаление легких его доконали. Так что приход Ивана был омрачен похоронами отца, так они после войны и не свиделись. Да и сейчас, прогуливаясь в компании с тигром, Иван глубоко в душе к бате не собирался торопиться, но в тоже время, если бы хозяин тайги сейчас напал бы — сопротивляться не стал точно. Принял бы все — что ему было отмерено Богом. — Самое страшное на войне это убить себе подобного — человека. Ведь немец тоже человек, как и тот же японец. Я видел, как многие у нас поначалу глаза закрывали и стреляли, а кто вообще мимо специально метил, а потом, когда в первую мясорубку попали, словно озверели. Через грань перешли человеческую. Тут уже пошло, если не я — так меня. Страшное это дело война, грязное и кровавое дело… Интересно, а ты своих убивал, я имею в виду тигров? Иван повернул к тигру лицо, вытер рукавом пот, но кроме странного выражения на морде вселенского безразличия — ничего не прочитал. — Знаешь, правду говорят, в тайге самый страшный зверь это человек, — хихикнул тихонько Ванька. — А ты наверно и не ведал, лохматый-полосатый, ну так теперь знаешь. Только человек целенаправленно убивает своих же, таких же, как и он, людей. Мерзкие твари мы, люди — очень мерзкие порой. Хотя и исключения бывают и часто — хорошие исключения. А вообще чего-то мы о грустном с тобой, м-м-м… не стоит этого задушевная беседа — точно. Иван задумался, выбирая другую тему для разговора, даже резко затормозил, забыв о грозной кошке за его спиной. Тигр сделал шаг вперед, сокращая расстояние по накатанной, а потом, замерев, через какое-то мгновение отступил, чем сильнее удивил Ивана. Тот даже улыбнулся как-то лукаво, а потом, повернувшись к тигру, подмигнул: — Брат рассказывал, что они, когда в Корее стояли и японцы уходили оттуда. Ты только моей не рассказывай Маруське-то, это вообще сугубо мужской разговор. Тигр недоуменно стриганул ушами и дернул нервенно хвостом. — Так вот, там гейши были для офицерского состава у японцев. Брат говорит, что красивые как куколки фарфоровые, эх… и их эвакуировали оттуда. Мда-а-а, мне б хоть одним глазком посмотреть и в чем там красота, поди Васька снова мне на уши лапши навешал за здорово живешь. Он же, как и всегда, сбрешет — не дорого возьмет. А ты гейш видел? Нет? Хотя откуда… Вряд ли ты в Корею на своих четырех гулял, тебе и здесь хорошо. Да и в Японию не поплывешь. Ладно, не дергай хвостом, видишь, уже иду-иду… Уж и помечтать нельзя простому мужику работяге о заморской восточной крале. Дальше Иван вспоминал житейские дела: что надо улья проверить, забор поправить, крышу перед зимой перестелить, сенокос не пропустить последний, уборку вовремя начать и завершить, и так далее… Тигр слушал и это, иногда Иван уставал и присаживался прямо на дорогу, подпирая ствол дерева или камень, пил из фляжки и кемарил, тигр садился рядом или разваливался во всю длину, явно ожидая его, мотыляя злобственно хвостом. На что Иван жалился: «Устал я, не видишь, не могу дальше топать… ща, пару минут дай дух перевести…» Кот хоть и продолжал бить хвостом, но терпел, затем они снова шли. И охотник опять рассказывал, перебирая всю свою жизнь по косточкам и так и этак, словно по крупицам пересыпал сшитый мамкой мешок с подарками. И каждое воспоминание было драгоценностью, о котором великодушный хищник давал ему вспомнить напоследок. И так весь день напролет, пока поздним вечером не взошли на его любимую сопку, что высилась над родным поселком с краю. Солнце уже скрылось, но небо пока еще пестрело от багровых красок заката по светлому полотну. Да и ночные птицы подухивали — отправляясь на охоту. Вот она родимая, подняться, пройти чуть-чуть, и будут видны огороды и тот, что третий справа, его и Маруси. Немного осталось, Иван еле сдерживался, чтобы не закричать и не побежать от тигра вприпрыжку. Но из последних сил все так же плавно шел, выдерживая скорость, думая — главное не сорваться — увидеть свой дом, проститься… и будь что будет. Последняя верста была самой трудной, тигр стал нервничать, тут пахло сильнее человеком и зловредными его собаками. А потом охотник вдруг резко остановился на самом краю сопки, с которой открылся живописный вид на зажигающий ночные огни поселок: — Знаешь, а я прожил хорошую жизнь и ни о чем не сожалею, несмотря ни на что. Разве что только о том, что Марусю и дочек перед смертью не увижу, да и на сынка не посмотрю — не понянькаюсь, — Иван повернулся к нервничающему тигру, что вовсю охаживал себя гибким хвостом к тому времени, и низко ему поклонился в пояс. — Спасибо тебе, хозяин таежный, я только сейчас понял, что, если бы не перешел твою тропу, не дошел бы до своего дома и напоследок не увидел любимый край. Не уйти мне было бы от той волчьей стаи, уж больно вожак в ней был ушлый, да и волки голодные, все равно бы они меня в тайге выудили и прижали. А от твоей благородной тяжелой лапы и смерть принять только честью для меня будет… Сказал так Иван и замер, ожидая последующего удара, уж больно тигр под конец их длинного пути был взвинчен близким присутствием людского поселка… и зло настроен. И бывалый охотник это видел и понимал, а когда нападения не последовало, поднял голову… Тигра не было, и след простыл великого зверя, только отпечатки мощных лап, где в последний раз стоял их грозный хозяин. — А ведь даже и пьян не был… кому рассказать не поверят — брехуном обзовут… — пробормотал Иван и, вновь помолившись, припустил бегом с сопки напрямки огородами до дому… где его ждала любимая жена и милые дочки. Долго Иван никому о тигре не рассказывал, даже попервости избегал тайги. Но когда родился сын и наводнение унесло очередной урожай, хоть как пришлось идти в нее — родимую: шишку бить, дикую ягоду собирать да виноград, да и за мясом — а как же без него. Не видел больше хозяина таежного Иван, не встречал в тайге, но было у него такое чувство, что медовые тигриные глаза до сих пор следят в лесу за каждым его шагом. Да еще как-то по пьяни мужикам сдуру кратко сболтнул про этот свой рейд с полосатым зверем за спиной. Так те его на смех подняли и окрестили со своей легкой руки Ивана — тигриным крестным. Но как бы мужики не ржали, стали и они подмечать, что Ванька из тайги в последнее время никогда с пустыми руками не приходит, и охота у него лучше некуда, да и волки оббегают мужика седьмой дорогой. Словно приворот какой или колдовство древнее. А когда стали подробно расспрашивать, Иван, не будь дураком, стал все отрицать — мол, приврал под градусом, с кем не бывает. Героем захотелось в глазах дружков побыть. Не было ничего — ничего не было. Только своему сыну рассказал, которого тогда так ждал всей широкой душой и любящим сердцем. И то, когда тот уже взрослым был, да уже своих деток растил, и все при этом сетовал: — Эх, Артем-Артем, наговорился я тогда на всю свою жизнь вперед, аж до хрипоты в горле и мушек перед глазами. Видно и тигр тогда тоже наслушался, вот больше и не выходит. А жаль, скучаю я даже по нему… Сели бы и, как в былые времена, задушевно так поговорили… Конец