Дженсен, прости! или Как Сара Гэмбл написала слэш

Дженсен, прости! или Как Сара Гэмбл написала слэш.

      Ну что ж, пора принимать решение!       Сара сидела перед раскрытым ноутбуком и барабанила пальцами по столу. В камине потрескивали угли. За окном была ночь.       Жалко. Поначалу это был хороший сценарий, местами почти гениальный. Много, очень много обнаженки. Дженс бы к этой серии подкачался (он это дело не любит, но кто б его спрашивал, если бы сценарий утвердили). Много боли, страданий и неподдельного первозданного ужаса. Много гордости и слез. Крутые виражи от призрачной, тончайшей, словно паутинка, трепетной надежды, до стремительного падения в пропасть самого глубочайшего отчаяния. И очень много крови. Слишком много.       Дин в аду. Волосы — дыбом!       Конечно, Сара не планировала целую серию посвятить пыткам и истязаниям, но все же — если делать свою работу, то хорошо: было проштудировано огромное количество литературы на эту тему и перерыт Инет. И пускай это были бы только вкрапления в какую-нибудь другую мрачную историю, только фрагменты воспоминаний Дина, вплетенные в сюжет. Но обойтись без анатомических подробностей тут никак нельзя. Не получится. Страшные развороченные раны, разодранное тело, алая кровь, струйками стекающая по коже. Смех Аластара, крики Дина, боль. Много боли, ну… и все такое. Обязательно множество крупных планов — Дженс умеет играть лицом, у него бы все получилось, в этом Сара не сомневалась. Под него и писала — и крупные планы тоже, чтобы ужас читался в огромных, широко распахнутых глазах, чтобы красивые губы дрожали. А как поклонницы любят, когда слезы срываются с его пушистых ресниц и стекают по щетине к подбородку — это так трогательно, так мужественно! И обнаженка, много обнаженки — зачем в аду одежда? Прочь ее! Никаких футболок и брюк!       Дженсен, естественно, не согласится раздеваться полностью. Джаред — тот мог бы, но не Дженс. Но, в конце концов, если он такой уж стеснительный, то и это преодолимо — достаточно показывать фрагментами — лицо, глаза, губы, руки. Отблески огня на коже. Там кусочек бедра, тут обнаженная спина, а воображение зрительниц само дорисует все, что нужно. И кровь, реки крови. Поклонницы рыдают, Дженсен получает премию как лучший драматический актер, Сара горит в аду за такой гениальный сценарий. Все довольны. Аплодисменты. Занавес!       Так нет же, зарубили! Чтоб им самим гореть за это в аду!       Сара постаралась успокоиться — какой смысл сердиться? Уже ничего нельзя изменить. Это не будут снимать. Никогда. Сейчас надо просто принять решение. Она — опытный сценарист и умеет проигрывать. Много ее сценариев экранизированы, но много и погибло — было безжалостно выброшено в корзину и твердой рукой удалено оттуда. Нечего хлам копить! Он засоряет ноутбук и мозг, мешает думать, заставляет снова и снова возвращаться к безнадежным проектам, отнимая драгоценное время и творческие силы. Если точно знаешь, что сценарию не дадут ход — никогда и ни при каких условиях — удали его! Уничтожь. Переступи и забудь. Если жалко, напейся. А утром пиши снова.       Бывали исключения — несколько недописанных мутноватых историй, не сценарии – так, зарисовки, наброски, которые могут еще пригодиться. Не полностью и с доработками. Может даже, не в этом сериале. Такие себе — не совсем безнадежные. Их Сара сохраняла в отдельной папке под названием «Авось».       Но не этот. Она его выстрадала. Даже выплакала, если хотите. Спать не могла — творила. Долго не решалась никому показать. Наконец, собралась с духом и позвонила Эрику:       — Я тут набросала кое-что. По-моему, может получиться интересно.       Вечно занятой Крипке привычно отмахнулся:       — Кинь мне на «мыло» — вечером посмотрю.       Перезвонил через два дня и вместо «здрасьте»:       — Гэмбл, ты свихнулась?!       Сара нахмурилась угрожающе:       — В чем дело, Эрик?       — Это не дадут снимать!       — Почему?       — Это слишком натуралистично! Нельзя так поступать с Дином — поклонники нас линчуют!       — Но это же ад, а не спа-курорт! Там и должно быть больно и страшно. За гранью фола, за пределами здравого рассудка. Чтобы Дин Винчестер сдался, его надо не просто истязать — его надо унизить, сломать его волю, может… может, насиловать…       Крипке перебил грубо:       — Мы не можем такое показывать с экрана, и точка! Ты сошла с ума, Сара Гэмбл! Я не буду это снимать. Бери какую-нибудь городскую историю, как раньше, разрабатывай — у тебя это получается. Хочешь обнаженки — раздень Джареда. А Дина не трожь!       — Но это была бы бомба! — не унималась Сара.       — Наутро эта бомба взорвет Интернет, и в аду окажемся все мы. Благодаря тебе, Сара. Выбрось этот сценарий. Или мы выбросим из сериала тебя. Не о чем говорить!       И положил трубку.       Трус! Он просто предатель! На его месте Сара отстояла бы эту серию. Возможно, пришлось бы кое-что переписать, смягчить, но в целом…       В целом, это был чуть ли не лучший ее сценарий. Да, кровавый. Да, натуралистичный. Из разряда «детям и людям с неустойчивой психикой не смотреть». Но как без этого? Это же ад! Как еще его показывать? Как дом отдыха для престарелых садовников? Дуть Дину на каждую ранку? Тупо! Нет же! Надо жечь эту рану раскаленным железом, чтобы мясо шипело!       Сара была рассержена не на шутку. Городские легенды? Бред! После той сцены в десятой серии четвертого сезона, когда Дин рассказал Сэму про ад, городские легенды — это детский лепет. Пресность и примитив! Пусть сами пишут про свои городские легенды!       А как потрясающе сыграл Дженс! Сара будто прозрела, когда посмотрела эту серию, будто впервые увидела Дженсена. Ну да, это все тот же Эклз. Хороший актер. Красивый, как картинка. Немного ироничный, порой шкодливый, как мальчишка. Потрясающе работоспособный и бесконечно терпеливый. А главное, вдумчивый — он всегда знает весь материал от и до, и пока не разберется, как и что надо играть, не успокоится. Он многое может — и смеяться перед камерой, и плакать, но… Сара снова и снова прокручивала тот эпизод в Инете. И она готова была поклясться, что его слезы там были настоящими.       Уже позже ей рассказали, что так и было. Такое сыграть было невозможно — в тот миг перед камерой стоял не актер Дженсен Эклз, а Дин Винчестер, душа которого была порвана в клочья и кровоточила, и выла от боли и безысходности. И та боль была настоящей. Даже Джаред, ей казалось, растерялся. И даже не зубоскалил, как обычно.       Бедный Дин! Как представить, что делали с ним в аду? Через что ему довелось пройти? Он — гордый, упрямый Дин, сын своего отца? Что вытворяли с его телом и душой? Как такое описать?       Сара попробовала. Описала.       А Эрик говорит — натуралистично. Да это бледное отражение того, что действительно надо было делать с Дином, чтобы сломать его. Чтобы заставить сдаться.       Кретины! Может, просто ее сценарий гораздо выше, чем этот недомистический сериалишко? Потому Эрик так сердился? И не оставил ей ни малейшего шанса на экранизацию. Может, это просто неприкрытая зависть? Похоже на то. Очень похоже.       Сара всматривалась в текст на мониторе. Сценарий не завершен, в некоторых местах не логичен, но это не страшно — она бы доработала его, если бы Крипке дал добро. Адаптировала под условия съемок, под актеров.       Хотя, она и так писала под Дженсена. Всегда пишет под него.       Сара смутилась. В доме никого больше не было, но даже наедине с собой ей было неловко. Ну, увлеклась чуть-чуть, с кем не бывает? Дженс. Она не претендует. Он — звезда. И он — женат.       Но вот нравится он ей, что поделать? Не только внешне. Дженсен очень красив, и прекрасно об этом знает. Но как-то… не парится, что ли. С ним легко общаться, он умеет слушать, уважает твое мнение, даже если не согласен с ним. Иногда может поспорить, но очень тактично. Глаза у него… большие и умные. И удивительной красоты губы — от них невозможно оторвать взгляд…       Сара встрепенулась — черт, опять! Она же не претендует. Просто друг — и только! Когда Сара находилась рядом с Дженсом, еще понятно было, почему ей трудно сдержаться. А сейчас-то чего сопли распустила? А все ее воображение!       Буйное воображение — и дар, и проклятие. Вот у Сары оно очень развито. Она легко может представить лицо Дженсена/Дина прямо сейчас, во всех подробностях, до последней веснушки. И сценарии так пишет — она может представить все, что угодно, в подробностях. Как наяву.       Думаете, ей легко было пытать Дина? Ведь это не Дин, а Дженс корчился перед ее глазами от невыносимой боли! Это кровь Дженсена заливала пол. Это Джей умирал в муках тысячу раз и тысячу раз воскресал, чтобы умирать снова. Иногда Сару даже накрывало таким правдоподобным эффектом присутствия, что она начинала плакать. Сама писала, и сама рыдала вместе с Дином. Умирала вместе с ним. Если б она только могла омыть его раны, обнять нежно, утешить, высушить слезы, унять боль. Целовать до крови искусанные губы, ласкать его кожу, зарыться пальцами в ежик волос на затылке…       Блин! Недаром Крипке говорил, что она сошла с ума! Как можно самой описывать пытки, взятые из средневековых текстов, и самой же плакать над собственной жертвой? Но, видимо, так и бывает с талантливыми людьми — крыша у них со сдвигом. Как у Сары.       Даже такая мысль иногда мелькала: ну почему перед ней на дыбе висит Дженсен, а не Джаред? Уж над ним бы она не плакала, его бы не жалела! Она бы выделывала с ним такое, что инквизиция бы отдыхала! Она сама бы направляла руку Аластара и резала бы Джареда на кусочки за все его шуточки.       Дженс тоже может пошутить, но его шутки… добрее, что ли, интеллигентнее. И он сам первый извинится, если перегнет.       А Джаред… Достал уже! Чего только стоила его последняя шуточка, когда он перезвонил Саре в час ночи и сообщил дрожащим голосом, что Дженс разбился на машине и не сможет не только играть, но, скорее всего, и ходить. И будто Эрик просил передать, что нужно срочно переписать сценарий серии. А сам Крипке не может позвонить, потому что дежурит возле операционной.       Сара всю ночь переделывала сценарий, глотая горькие слезы. Пыталась что-нибудь придумать, чтобы вывести Дина из серии. Она — профессионал и прекрасно понимала, что съемки не остановить — слишком много людей завязаны в этом, слишком большие деньги. Даже травма одного из главных актеров не должна повлиять на сроки. Надо вывести Дженса из съемочного процесса, пока на время. Заменить, на худой конец. Хотя, какое к черту заменить? «Сверхъестественное» — это Сэм и Дин, а Дин — это Дженсен Эклз. Не сможет сниматься Дженс — можно закрывать сериал.       Но… Возможно, все не так страшно? Может, все еще обойдется? Она до утра думала про Дженсена, терзаясь от неизвестности. В голову ничего не шло — сценарий не получался.       Наутро, всклоченная, с опухшим лицом, сама похожая на смертельно больную, Сара примчалась на съемочную площадку и… увидела мирно беседующих друг с другом обоих Джеев.       — Привет, Сара, как дела? — закричал Дженсен и помахал ей рукой. Он был ни сном ни духом насчет выдумки Падалеки.       А Джара зубоскалил, довольный собой. Придурок! Шутка была не смешная!       В следующем же сценарии Сэм хорошенько отгреб. Жаль, что самого Падалеки нельзя было убить, воскресить и убить снова за его тупые розыгрыши! Как можно быть таким недалеким двухметровым подростком в его возрасте? Лосяра гребаная!       Почему, ну, почему на дыбе перед ней висел Дженсен, а не Джаред? Сара сдирала бы с него кожу полоску за полоской. Она взяла бы тиски и зажала ими его волосатые яйца и крутила винт медленно-медленно. Бесконечно медленно. И наслаждалась его криками. Он бы молил о пощаде, а она только смеялась в ответ. И крупным планом сняла бы его хваленое хозяйство в тот момент, когда его вонючие шары лопнули бы и из них брызнула отвратительно-мерзкая масса из спермы и крови. И чтоб член грустно свисал набок и казался крохотным и жалким! Уж она стерла бы эту гадкую ухмылочку с его лица — навсегда. Джару ей нисколько не было бы жалко — поделом ему!       Но не Дженса. Дженсен такого не заслужил.       Сара перечитывала некоторые места своего же сценария. Натуралистично? Несомненно. Она же не виновата, что у демонов нет сердца! А у Аластара его, похоже, не было никогда — даже когда он был человеком. Был тварью при жизни, тварью и остался.       Саре было жалко Дина. А Аластару – нет. Актеру прекрасно удалась эта роль. Саре особенно нравился тот Аластар, которого сыграл Кристофер Хейердал — это длинное лицо, как у дракона. Профиль, похожий на клешню краба. И леденящие душу, пустые глаза. Его Аластар превосходен! Мерзкое животное! Отвратительная тварь!       Ее Аластар был изобретателен. К банальным средневековым пыткам добавил свои. Он быстро понял, что Дина мало резать, бить, жечь, вырывать внутренности. Надо постоянно придумывать что-то новенькое, что не приедается, к чему нельзя подготовиться. И чтобы Дин без перерыва кричал.       И Дин кричал — эту боль невозможно терпеть, невозможно забыться или спрятаться. Невозможно привыкнуть или приспособиться. Нет отдыха и сна. Бесконечная боль, от которой некуда деться. А почему? Потому что она не снаружи, она внутри — у вас в голове.       Ну, если в аду, конечно, есть голова. В аду нет тела, не должно быть и головы, но если душу представить как средоточие нашей памяти, опыта и разума, то можно сказать, что мы сами у себя в голове. Мы такие, какими сами себя представляем. Мы – то, что пропущено через разум, через чувства, через душу. Абсолютно все — и радость, и горе. И боль. Поэтому наша боль тоже у нас в голове. В мозге. В разуме. В душе. Бесплотную душу нельзя пытать физически, но можно придать ей форму тела, такого же, как при жизни. Только в аду душа, не прикрытая плотью, будет более оголена, чем при жизни, более восприимчива к вмешательству — к внушению, если хотите. И навеивать можно все, что хочешь, в эту незащищенную душу. Или вкладывать в голову, если вам так удобнее. Поэтому боль Дина была настоящая. И кровь настоящая. И смерть — все тысячи смертей, каждая из них. Но только от этой боли не спрятаться, не потерять сознание, не впасть в забытье — не дадут. И кровь никогда не закончится. И чувства не притупятся. Потому что все это — и боль, и пламя, и пытки, и сами мучители — все внутри души, все «в голове». А от этого нет спасения. Нет отдыха. Тебя будут истязать, пока на этом призрачном, но таком настоящем, теле, есть хоть клок плоти, хоть один не выгоревший нерв.       А потом восстановят. Сделают целым только для того, чтобы начать заново.       Сара отвлеклась от ноутбука — пошла варить кофе. Да, тяжеленько получилось. Мрачновато. Жутко. Хоть беги в церковь замаливать грехи, чтобы самой не попасть туда. Туда, где Дин находился сорок лет, тридцать из которых терпел нечеловеческие муки. Это ужасно. Сара — монстр, бессердечный и отвратительный! Хуже Аластара! Неудивительно, что Эрик так орал.       Дальше — больше. Дальше Сара подробно описывала некоторые пытки, которые довелось перенести Дину. Его поджаривали на медленном огне и крики его уносились в бесконечную угольно-черную пустоту. Воскрешали. Били хлыстом. Хлыст рассекал мясо и срывал его с костей. И как только сознание Дина будто уже ныряло в спасительную пропасть, его восстанавливали. И Аластар выдумывал что-то еще.       Дин упрямый. И гордый. Ему больно — до одури, до хрипа, он кричит и заходится криком. Дергается, только причиняя сам себе лишние страдания. И ругается в бесполезной ярости, и смеется, и плачет. Харкает Аластару в похабную рожу кровавой кашей из собственных внутренностей. И… лицо Дженсена во весь экран. Не изуродованное, нет, не надо. Зрители должны видеть его лицо — такое совершенное, такое красивое и мужественное, и узнавать его. Сара и сама любила крупные планы: насмешливый рот, нос с едва заметной горбинкой и глаза. Глаза, полные боли и жажды жизни. Дженс бы смог это передать, он бы справился. Может, чуть крови на губах, и хватит. Или ссадина на виске. И все. Саре так хотелось. Ну, жалко ей Дженсена, жалко уродовать даже понарошку, руками гримеров. Можно мучить и истязать его тело, но не лицо. Жалко. Невозможно. Не надо! Не надо, ну, пожалуйста…       Хотя, если быть честной, не только поэтому. Это хорошо выверенный психологический прием — и Сара, и другие часто им пользовались. Нанесите Дину рану на бровь — и зритель невольно не отрывается от больших глаз Дженсена. Каплю крови возле рта — и вы уже неотрывно смотрите на его губы — такие мягкие, такие сексуальные и одновременно беззащитные…       Так только подчеркнется его совершенство…       Только в одном из эпизодов, когда Аластар натравил на Дина, распятого на дыбе, адских псов, она отошла от своих же правил. Дин истошно кричал. Псы вцеплялись в его ноги, рвали их, грызли, так что кости противно хрустели, потом принялись за туловище, поднимались выше и выше, к самому горлу, когда уже нечем кричать, нечем сыпать проклятиями, нечем дышать. А в последнем кадре псина вцепляется Дину в лицо, разрывает его, и последнее, что он видит, — страшный горящий рот и огромные зубы, измазанные пеной из его собственной крови. И снова срывается в пустоту…       Сара усмехнулась невесело, сжимая в ладонях чашку с ароматным обжигающим кофе: а вы думаете, почему Дин так панически боялся потом адских псов? Неужели только из-за того, что они его убили и утащили его душу в ад? Дин и не такое видел! Дин боялся их, потому что они сжирали его тело в аду. Снова и снова. И Дин помнил, как хрустели его кости в отвратительных пастях.       Сара подвинула кресло ближе к камину — ее морозило. Горячий кофе не помогал. Как она могла такое написать? Как могла делать все это с Дином? Как она могла? Да, Крипке прав, — это никогда не снимут. Это нельзя показывать. Даже для фильма ужасов — это слишком. Хоть и по-своему гениально.       Сара была в ударе, когда это писала — писала на пике творческого подъема. Она знала, чувствовала, что настоящий Дин не сломался бы даже после таких испытаний. Кричал, плакал, ругался, смеялся, умирал. Снова и снова, но его гордый дух устоял бы. Джон выдержал сто лет. Думаете, Дин слабее? Должно было случиться что-то еще и случилось. Аластар на то и Аластар, чтобы не ограничиваться только телесными муками. Пытать дух, сломать волю, уничтожить гордость — вот что было нужно, чтобы покорить Дина.       Некоторые сцены Сара дописывала уже позже. Уже когда не только зарубили сценарий, а и ее саму выперли из проекта. Она не могла остановиться. С маниакальным упорством — писала и писала. Злилась на Эрика, на спонсоров, на руководителей канала, злилась даже на Джареда, а отыгрывалась на Дине. Это не должно быть снято, потому что фантазия ее отныне не знала тормозов. Сару понесло.       И получилось вот это:       Аластар пробовал боль на вкус, упивался ей, как изысканным вином. Крики и стоны для него как сладчайшая музыка. Его это пьянит и возбуждает. Только это заставляет чувствовать себя живым, значимым, реальным.       Аластар насиловал долго, наслаждался, смаковал. Лез со слюнявыми зловонными поцелуями, мурлыкал над ухом:       — У тебя такая тонкая кожа, как у девочки. Такой сладкий, такой теплый… Теперь ты — моя сучка, Дин, целиком и полностью. Моя навсегда, на всю вечность. Мой красивый мальчик…       Какой же Дин мальчик? Дин не знал, что он в аду только три месяца, в его «голове» тридцать лет минуло, он должен быть уже седым стариком, а не мальчиком.       Аластар кончал со звериным рыком — даже Цербер не рычал так страшно и гортанно.       И вновь принялся за диново беззащитное тело. Издевался долго, наслаждаясь каждым криком боли и отчаяния. И снова насиловал уже окровавленное нечто, слабо напоминающее человека — тыкался огромным членом в истерзанную сочащуюся плоть, рвал ее изнутри, вбивался в печенку, протыкал легкие. Глубже и глубже — в аду нет пределов, нет законов анатомии. И вот его смрадная головка уже у Дина в горле. Оттуда, изнутри, мощные толчки дорывают его тело, треплют, словно тряпичную куклу. Толчками врывается в рот сперма, смешанная с кровью и серой. Дина тошнит от этого привкуса на языке. Он давится, задыхается, агонизирует, умирает, нанизанный на нереальной величины демонический фаллос.       И снова восстанавливается, чтобы видеть сладострастную физиономию Аластара. Чтобы знать, что сегодня все повторится снова. Аластар ласкал его кожу руками, прижимался голым костлявым телом. Дину было противно, но он не мог даже пошевелиться — крюки, вогнанные в конечности, держали крепко. Только дергался, будто муха, попавшая в паутину. А паук облизывал его раскаленным языком, повторяя каждую складочку тела, шептал жарко:       — Ты моя сучка, Дин. Я буду трахать тебе во все дыры, каждый день, сколько захочу. Ты слышишь меня, Дин?       Он слышал. И у него вставало. Но ему было все равно. Пусть хоть всем адом трахают его! После стольких лет мучений и насилия наступило… нет, не смирение, не покорность. Если бы Дин мог освободиться, хотя бы на минутку, он сам бы рвал Аластара — ногтями рвал, зубами бы грыз. Но из этих оков не вырваться, они настолько прочные, как захочет мучитель. Стальные. Титановые. Душа у Дина сильная, но даже у самой непокорной души тает надежда, дымкой исчезает вера. Остается пустота. И нестерпимая непрекращающаяся боль. Это единственное, что у Дина теперь осталось. Боль снаружи и изнутри, она омывает его истерзанную душу, для боли превращенную в трепещущую плоть, захлестывает, душит. Он сам и есть боль. Ему плевать на Аластара, плевать на себя, плевать на боль. Это не покорность — это отупение. И ему уже все равно, где Аластар — снаружи или внутри. Какая разница, какую боль он причиняет? Дину уже наплевать.       Дин двигает в пересохшем рту воспаленным языком и плюет в Аластара смесью серы, спермы и собственной крови. И смеется разодранными губами.       Аластар улыбается:       — Старый трюк! Все не угомонишься, Динно… Никуда не уходи — у меня для тебя приятный сюрприз. Наслаждайся!       И Аластар прямо из пустоты материализовал Сэма. Нет, конечно, он не выкрал Сэма. Ведь душа Сэма не принадлежала ему. Но эта иллюзия была настолько же реальна, как и все остальные. Дин увидел прямо перед собой брата, висящего на крюках.       Это было наваждение, Сэм тоже был у Дина «в голове», Аластар поместил его туда, но когда много-много лет боль тебя разрывает настоящая, и кровь кажется настоящей, невозможно осознать разницу. Дин видел перед собой Сэма. Как настоящего. На миг обрадовался — это же был Сэмми, его брат! А потом внезапно и очень четко осознал, что проиграл. Это был конец…       Сара ликовала так, будто не она сама это придумала, а кто-то посторонний. Она затянула Сэма в ад. Джара, наконец-то! Вот и тисочки пригодятся. Получай, Падалеки! На тебе!       Сара не жалела слов и красок. Она писала и писала, в подробностях. Пытала Джареда изощренно, любовно, дико! Что только не изобретала! Как только не изгалялась! Джаред рыдал и умолял о пощаде. Но она была неумолима. Она была с Аластаром. Она сама была Аластар.       Реки крови, хруст костей, запах горелого мяса. И ни минуты передышки, и никакой надежды на избавление. Ад — это навсегда.       Вы думаете — это все? Ан нет!       Аластар неистовствовал, он был зол — ему надоело возиться с этим упертым щенком Дином. Мальчишка давно мог бы уже понять, что и на него найдется управа. У каждой души есть своя болевая точка, своя слабина. У Дина она двухметровая и зовут ее Сэмми.       Аластар резал, жег, сдирал кожу, кромсал Сэма на глазах у брата и делал все, что только мог самого извращенного. Чтобы больше крови, больше боли и отчаянных криков, и слез, и мольбы о пощаде. Брат смотрел — глаз не отвести, не дадут. И умереть не позволят, и сойти с ума никак. Дин тоже кричал и плакал, дергался, звеня цепями. И ведь это тоже навсегда! Лучше бы его самого пытали! Но Сэмми — за что?       И даже то, что настоящий Сэм не просил бы так униженно, не рыдал так по-детски, не смущало страждущую душу Дина. Сэм не мог бы пасть так низко и так быстро. Ему было бы стыдно унижаться перед любимым старшим братом. Дин же терпел тридцать лет, и Сэм смог бы.       По ощущениям, прошло всего несколько часов, когда кровавое месиво, что осталось от Сэма, вдруг открыло глаза, наполненные невыносимым ужасом. Аластар двигался медленно, деловито перебирал нагретые в печи железные инструменты — щипцы, ножи, крюки, а сам смотрел на лицо Дина, мокрое от слез (Дженсен здорово бы это сыграл, если бы это сняли). Сэм задергался, болтаясь на крюках, заплакал:       — Останови его, Дин, я не могу больше. За что это мне, за что? Ты можешь это прекратить, Дин. Скажи «да». Скажи ему «ДА»!       Цепи держат крепко. Ноги Сэма растянуты в стороны. Дергайся — не дергайся — ты как бабочка на правилке энтомолога, куда захочет, туда и вставит булавку и даже не услышит твоих предсмертных криков.       Наконец Аластар сделал выбор –нарочито театрально вытащил из огня раскаленный длинный штырь. Им он прижигал Дину кожу, протыкал живот, наматывал на него дымящиеся кишки… О, как много применений помнил Дин для этого простого предмета!       Аластар еще раз пристально посмотрел на старшего брата и улыбнулся — Дин хорошо знал эту улыбку садиста! Свободной рукой поднял мужские причиндалы Сэма, чтобы Дину лучше было видно и… вставил раскаленный добела стержень Сэму в задний проход. Сэм (Джаред, так тебе и надо!) захлебнулся криком, нечеловеческим, отчаянным. Аластар вводил штырь все глубже и глубже, плоть шипела и пузырилась, Сэм извивался в путах, крича только одно слово:       — Дин!!! Дин! ..       И Дин сломался.       -ДА!!! — орал, срывая горло, - да! Да… да…       У Сары защипало в носу — не хватало сейчас расплакаться над своим же произведением. В который уже раз…       Дженс. Он бы сыграл. Смог бы. И, наверное, тоже плакал бы в этот момент настоящими слезами…       Сэм испарился так же внезапно, как появился. Это было просто, ведь Сэма никогда там и не было. Совсем чужая душа, не знакомая, жалкая, дрожащая от животного страха, болталась на крюках перед Дином и противно хныкала, стонала тоненько. Аластар протянул Дину нож…       Дин не рассказал об этот брату, когда вышел из пекла. Никогда не расскажет. Но об этом кричали его слезы. Горькие слезы, неудержимо струящиеся по самому прекрасному во Вселенной лицу. Лицу Дина. Лицу Дженсена.       Черт! Как она могла такое сделать с Дженсом? Злилась на других, а отрывалась на… нет, не на Дине, а на Дженсене! Это не Дина, а Дженсена сняли с дыбы, униженного, сломленного, опустошенного. Это Дженсен стоял на коленях перед Аластаром и из его выразительных зеленых глаз катились крупные слезы. За что она такое с ним сделала? За что? ..       Все, хватит! Пора принимать решение.       Это не снимут никогда. Ни Эрик не пошел бы на это, ни руководство канала. Да и сама Сара уже не хотела этого. Она не хотела делать это с Дженсеном. Она не хотела, чтобы Дженсен плакал.       Пускай вся эта жуткая леденящая история останется только в ее воспаленном воображении. В ее голове.       В ее голове тысячи миров. Они реальные. Все до единого. И боль в них реальная, и страдания, и кровь. Но это ее голова, пусть в ней все и останется.       Уничтожить сценарий, и все. Нет смысла его хранить. Только очень жалко. Он жестокий, циничный, и все же слишком выстраданный, ее детище. Один из ее миров. Такой же реальный, как наш с вами. В этом мире Сара может все. Замучить Джареда до смерти. Воскресить и убивать снова и снова. И спасти Дженсена — целовать соленые от слез щеки, целовать красивые губы и бездонные зеленые глаза. Обнять крепко-крепко и защищать от всего, чтобы ему никогда больше не было больно.       Прости, Дженсен!       «Рукописи не горят». Особенно такие, которых слишком жалко. До невозможности, до истерики, до остановки сердца. Выстраданные, выплаканные, вырванные из самого дна ее любящего сердца.       Знаете, что происходит с умирающими сценариями в призрачном мире Сары Гэмбл? Они попадают… нет, не в рай. И не в ад.       Этот попадет в чистилище. Так будет правильно.       Сара решилась. Переступить и забыть. А утром — писать снова.       Несколько движений «мышкой» по экрану. Сара вздохнула в последний раз, произнесла вслух:       — Дженсен, прости…       И толкнула рукопись в Интернет.