Не устоявшие стены Камелота

Стена рухнула, и это стало возможным. После нападения на Камелот вырвавшегося на свободу дракона, повсюду велись восстановительные работы, с утра до самого вечера — и только. Очень они были шумные, мешающие отдыху знатных людей, не то простой люд проводил бы на стенах все время, от зари до зари. Так стены замка пустели к закату. Лишь стража, большим числом, чем обычно, зорко несла свой дозор. Ведь, прознав о разрушениях, на замок могли напасть, теперь люди, «добрые соседи». Только на одной из стен почти никто не появлялся. На той, что пострадала сильнее всего. Преодолеть ее не представлялось возможным. Здесь принц Артур и нашел своего слугу Мерлина. Нашел своего друга. Нашел… Почти случайно. Его вдруг как потянуло что-то туда. Из замкнутого пространства — на волю. Туда, где можно побыть одному так, как не побудешь заперев двери на все замки. Оказалось же еще лучше — что можно было быть вдвоем. Сидящий на самом краю павшей стены, лишившейся бойниц, Мерлин издалека узнал шаги Артура. Но не обернулся, головы и то не повернул, когда тот молча сел рядом. Мерлин только что думал о нем, боязнь выдать голосом или взглядом насколько он рад его появлению, именно сейчас, здесь, как будто вне всего, перевесила требования этикета. Промолчал и Артур, не зная, что сказать, чтобы не разрушить, не хуже дракона, что-то такое удивительно тонкое и хрупкое, даримое тишиной позднего вечера, садящегося, исчезающего на глазах дневного светила, и тепла близости друг к другу. Артур ушел первым. Так ничего и не сказав. На следующий день они оба не заговорили об этом. Но в тот же вечерний час, не сговариваясь, встретились на том же месте опять. Каждый боясь не встретить другого настолько, что хоть вообще не приходи, чтобы в этом не убедиться. В этот раз радость помешала говорить обоим. Эти удивительные молчаливые встречи, как будто мертвого с не видящим, но чувствующим его живым или безмолвного призрака с таким же бесплотным духом, продолжились. На самом деле, сказать хотелось так много, но слишком страшно было спугнуть словами что-то… все равно не высказываемое… В один из вечеров Артур, приходивший всегда позднее, чтобы попадаться по пути как можно меньшему количеству народа (он сам не мог себе объяснить, что заставляет его вести себя так в своем собственном замке), когда усаживался рядом с Мерлином, ненароком задел своей его ладонь, лежащую на шершавом камне. И застыл на миг. Отчетливо почувствовав, как, так же, замер Мерлин. Первым стремлением было отдернуть руку. Как от огня. Его и окатило жаром — почему-то как от холода, заставляющего дрожать. Но это было бы неправильно. Чувство было настолько отчетливым, что принц Артур не убрал руки до тех пор, пока не поднялся и не ушел. Он всегда уходил первым. Мерлин — просто не мог. Не из почтительности к своему господину, какое там. Он просто не мог! Не мог уйти от него… Весь день Артур и Мерлин не забывали этого бесконечно сладостного, волнующего, долгого соприкосновения теплой живой кожей рук. Такой сущей мелочи, оборвавшей на полувздохе дыхание, которое стало страшно перевести. Чтобы не выдать быстро-быстро застучавшего сердца тем, как оно сбилось. Вечером Артур взял руку Мерлина в свою и переплел свои с его пальцами. Сомневаясь в том, что он делает, ровно до тех пор, пока ему не ответило сперва растерянно-робкое, а затем крепкое, почти судорожное пожатие руки. Словно навечно сжавшей его руку. Для того, чтобы никогда не выпустить, никуда, ни к кому не отпустить. Каждым последовавшим далее вечером они оба, и принц Артур Пендрагон, и его слуга Мерлин, как будто становились какими-то совершенно другими людьми. Становясь настоящими собою. Становясь все ближе и ближе, потихоньку, почти незаметно. Однако каждый из шагов гремел в ушах взрывом крови в венах, горяча кровь, пьяня, заставляя мысли путаться. Не думать ни о чем. Только о том, что они вдвоем сейчас. Только двое. Как будто больше никого нет, не было и не будет. Как и казавшейся нерушимой стены между ними. Все ближе и ближе, с каждым приходом на стены Камелота волнующе-упоительной ночной тьмы, с каждым сделанным друг к другу шагом. Артур обнимающий Мерлина за плечи, Мерлин, склоняющий голову к Артуру на плечо, соприкоснувшиеся колени, сесть в другой раз совсем близко, бедром к бедру, предплечьем в предплечье, обнять за талию, взять руку в руку и погладить ладонь большим пальцем, прижаться еще теснее, с волшебным ощущением полного растворения друг в друге… Было отчетливое чувство, скорее взашей гонимое ясное знание, что так делать нельзя, недопустимо! Но стремление друг к другу, желание чего-то все большего и большего, было невыносимо, как испепеляющая изнутри боль. Как-то, когда стемнело окончательно, и ему настала пора уходить, Артур не выдержал. Первым. Как если бы тьма обволокла все не только зримо — его земли кругом, но и его собственное трезво судящее обо всем сознание. Ставшее как у ничего не соображающего в дым пьяного, которому все моря вместе взятые по колено. Принц Камелота обхватил своего слугу одной рукой за затылок, другой почти ниже спины, рывком притянул к себе и мягко, сладко прильнул губами к его тотчас же открывшимся навстречу губам. Они целовались почти до рассвета, забыв обо всем. Об осторожности и предрассудках — в первую и вторую очередь. Перебивая друг друга, горячо шепча о том, что едва слышали и еле понимали сами. О том, что лишь сейчас перестало терзать их, обернувшись одним на двоих всепоглощающим счастьем. Весь день оба провели в ожидании ночи и встречи, новых лишающих рассудка ласк. Как в тумане — в трепете душевном и телесном. Было так тяжело не сметь коснуться друг друга при свете дня, при всех тех, до кого нет никакого дела, заговорить открыто о том, о чем они привыкли молчать! Не говоря о том, чтобы прикоснуться друг к другу, хотя бы пока никто не видит. Вечером Артур не пришел. Потерявший надежду Мерлин все равно ждал его до нового восхода солнца, в мертвенно-ледяном внутреннем оцепенении. Вздрагивая от каждого шороха, впервые оборачиваясь назад, впервые продолжая оставаться на краю рухнувшей стены в одиночестве. Артур пришел следующим вечером. Наплевав на все. Пусть оно все горит огнем безо всякого остатка! Все равно ему нужно от жизни только одно — его Мерлин. Которого не оказалось на привычном месте… Павшую стену возвели заново. Не стало того единственного места в мире, где они по-настоящему были друг у друга. Один неживой камень заново сложенной неприступной бойницы. Мигом поблекшие, обратившиеся в уносимую ветром пыль воспоминания. О чарующем дивном сне. Которому нет места в реальности. Больше — нет. Поразмыслив здраво — трижды нет, потому вчера он и не пришел. Но не выдержал, вернулся… Чтобы больше никого не найти и потерять себя. Повернув назад, Артур не сразу обратил внимание на тень у тени. Такую небольшую человеческую, прячущуюся в исполинской, скрывающегося в сумерках замка. Вжавшийся спиной в стену Мерлин, не знающий, что ему делать, незаметно ускользнуть, выйти из тени навстречу, едва заметно шелохнулся, и Артур тотчас же заметил его. Застыл на месте, так же незнающий, что делать ему. Сделать вид, что не заметил, уйти, пока не стало окончательно и бесповоротно поздно?! Привычно пошутить, поскорее отпустить какую-нибудь колкость, навсегда перечеркивая то, что было, чтобы этого больше никогда не повторилось? Мерлин не мог не прийти. Не смотря на то, что приходить стало некуда. Не к кому. Просто-напросто не мог. «Мерлин» — позвал его Артур одними губами, неудержимо расползающимися в дурацкую мальчишески-влюбленную счастливую улыбку. Не нарушившим тишины ответом, всего одним словом, его собственным именем, без упоминания долженствующего обращения, несмело, но без промедления откликнулись губы того, кого он позвал. И этим между ними двумя было сказано все. Больше не оглядываясь, Артур направился к Мерлину, в скрывшую их обоих тень замка Камелот. Где могут и дальше возводиться сколь угодно непробиваемые стены. Для наследного принца и его слуги любые преграды отныне существовать перестали.