Три времени шторма

Вскакивая на голову Гоинг Мэрри и дразня вопящего и возмущенного капитана, Нами откидывала со лба короткие рыжие пряди и устремляла взгляд вперед. Она ждала и хохотала в голос, когда порывы ветра едва не сносили ее с надежной бараньей макушки, как наливались цветом и яростью клубящиеся в вышине тучи, как безжалостные молнии вспарывали небеса, подобно обезумевшему хирургу, и как грохотало где-то в невообразимой дали – страшно и оглушительно. Она глотала налитый свинцом и солью воздух, чувствовала, как по телу били разряды электричества, как вскипала в венах кровь и гулко билось в груди сердце, откликаясь на раскаты грома. Нами почти захлебывалась: в смехе, в рождающемся на ее глазах буйстве, в предвкушении и отраве, без которой не смогла бы жить. В эти мгновения она ничего не знала о страхе и оковах, что, так или иначе, накладывала жизнь на порождения свои. Нами упивалась, смаковала, рвалась. Она ждала. И видела. Как набирал силу шторм. Первый. Но все равно пропустила миг, когда он действительно пришел. Огненный шторм, необузданный. Он пришел из ниоткуда. Соткался из песчаных миражей, опалил душу, жарко и больно, и осел пеплом на алые губы. В те губы он позже впивался с яростью, бушевавшей в первый раз стихии, завладевал, манил… грел. Те губы отвечали ему с пылом первооткрывателя, не знающего еще, на что он способен, а посему жаждущими познать все. Нами еще никогда не влюблялась. Она и не думала о любви, когда на ее теле гнила метка Арлонга, она забыла о любви, когда нахальный резиновый мальчишка позвал ее в плавание, она просто не задумывалась о том, что есть еще что-то помимо приключения и мечты. Эйс появился так, как разгорается в океане шторм – внезапно, стремительно, хаотично. Он разжег пожар, почти выжег дым и отправился с Мугиварами по пустоте обезвоженной, раненой земли. Ради своей цели и обещания, данному самому себе. Нами не могла сказать, когда впервые ее штормовой взгляд столкнулся с огненным, когда пряди рыжих волос смешались с настоящим пламенем в черноте долгих песчаных ночей. Просто однажды, когда ураган внутри стал нестерпим, она пришла к нему, скользнула в горячие объятия и стала единым целым, как и должно. Эйс не знал, отчего грудастая девчонка, смахивающая повадками на мальчишку, заставила вскипеть кровь, разбередила внутри далекое и ранее никогда не существовавшее. Когда она пришла к нему, он поймал ее и не желал отпускать. Никогда. Однако отпустил. Когда Нами поняла, что беременна, разразился шторм – такой же огненный, как и тот, что оставил в ней свое семя и разделил душу. Когда Нами осознала, что беременна, Погодия ушла из-под ног, а газета выпала из рук. В газете написали ложь, вся она пропахла ложью, ее мысли стали ложью, и тело тоже осквернила ложь. Чтобы через мгновение умереть в стихии. Эйс умирал без сожалений, Эйс не боялся умирать вообще, ставя на колени саму старуху с косой. Он лишь вспомнил напоследок о том, что где-то на Гранд Лайн сизость туч смешивалась с рыжими, короткими прядями, а нежные руки сжимали странный длинный предмет, управляющий погодой. Он лишь вспоминал. Когда пожар потух. По истечению двух лет, Нами оставляла сына на Погодии; умирала вновь, но оставляла. В безопасности, с любимыми дядями, вдали от опасности, что принесет однажды наследие, оставленное отцом. Нами уходила туда, куда нельзя было брать свое раненое, бесценное сердце. Свой первый шторм. Что так жестоко разрушил ее жизнь. *** Нами подходила к поручням Санни Го, пинком отправляла в нокаут ворчащего Зоро и за новой челюстью – Санджи. Она внимательно и спокойно вглядывалась в клубящуюся, медленно ползущую к кораблю Мугивар черноту – пластичную, вязкую, голодную. Чернота с каждым мгновением наливалась цветом, всеми оттенками смоли, и обрушивалась на корабль-солнце тьмой, которую не мог осветить даже он. Навигатор напряженно ждала, готовая и неприступная. Она, подобно дрессировщику, ступала в клетку с ужасным, неконтролируемым зверем. Тот зверь обрушивал на мир золото стрел, срывал с океана плоть, выворачивая наизнанку и заставляя поднимать обезумевшие волны до дымчатой вышины. Тот зверь обрушивал на Новый Мир больной дождь, больной град, больной плач, и завывал сотнями стонов. Тот зверь готов был к прыжку. Как и она была готова поставить его на колени. Тот шторм, что так рвался на волю. Вторым. Однако все равно упустила, проиграла. Поддалась. Черному шторму, из резины. Он первым появился в ее жизни, бессовестно назвавшим «накама» и не пожелавшим отпускать. Он приходил за ней в бездну, в ад, в пустоту, в отчаяние, и заставлял подниматься вновь и вновь, делясь своими смелостью и безрассудностью. Когда же он пришел за ней вновь, то пришел иначе. Не как капитан, теперь – как мужчина. Нами знала, что любовь приносила только боль; она ломала, корежила изнутри и всегда заставляла шептать: «Прощай». Когда приходила любовь, от яркости красок влюбленный становился слепым и немощным и не замечал, в какой именно миг начинал падать вниз. Нами все это узнала, когда потух пожар, а потому дала себе клятву – никогда больше. Луффи назвал Нами: «Моя накама!». Она и была его: с самых первых мгновений, с первых взглядов. Она была его, только он и сам долгое время этого не понимал, движимый мечтой и обещаниями. Он позволял ей сшивать соломенную шляпу, еще не зная, что однажды вложит в израненные иглой руки и собственную душу. Нами захлебывалась, когда в груди стало больно и она, ломаемая болью, рвала ногтями грудную клетку, пытаясь вырвать, выдрать ненавистное чувство. Она падала на колени, задыхаясь и умоляя отпустить ее, тому чувству – умоляя. И замирала, когда знакомые, резиновые руки перехватывали ее, тело прижималось к телу, а душа невольно сливалась с другой, резиновой. Луффи держал крепко – свое, единственное, бесценное. Он не умел ни сдаваться, ни отпускать – лишь добиваться и преодолевать. Когда в янтарных глазах разгорался шторм наслаждения, он погружался на самую глубину черноты, без остатка. Луффи никогда не отпускал, но мог уходить. Сам. Нами ждала того дня, когда смогла бы забрать своего первенца, с нетерпением. Она ждала, как познакомит сына с накама, с мужем, который по совместительству и отчим, и дядя. Она так ждала, так рвалась и наверно летела бы на Погодию, если бы не уже большой живот, заставлявший переваливаться, подобно утке. Нами остановилась лишь на миг, когда в груди взорвалась буря, когда тело скрючилось от боли, а по ногам потекло нечто страшное. Тогда еще было передано сообщение: «Король Пиратов и его команда казнены». Ведь шторм был слишком голоден, чтобы отпускать. Когда Луффи смотрел вдаль, скованный и улыбающийся, мир утонул во мраке разверзшейся стихии. Толпа внизу ждала его последних слов, но он лишь смеялся, думая о том, в какой ярости сейчас его жена, раз обрушила на Гранд Лайн подобный кошмар. Луффи смотрел на свою команду, последовавшую за ним даже в смерть, и гордился ими: они сберегли его драгоценное сокровище, пусть даже цена оказалась слишком велика. Пусть даже пришедший рассвет скрыл черноту стихии навсегда. Корабль Революционеров уносил прочь последнюю из Мугивар. В одной руке она сжимала ладонь своего первого ребенка – выросшего, так и не узнавшего отца, рожденного, чтобы всегда убегать. В другой руке она держала своего второго сына, который прорывался в мир сквозь шторм и смерть, и который также никогда не узнает того, кого когда-то назвали вторым Королем Пиратов. Корабль Революционеров уносил ее прочь из настоящего, вдруг ставшего прошлым и отнявшим будущее. Ведь второй шторм ее не изувечил, как первый. Не убил. Он опустошил. Перестав быть. *** Сообщая Драгону о надвигающемся шторме, Нами отвешивала подзатыльник семилетнему насупленному мальчишке с веснушками на носу, а его младшему, пятилетнему брату, веселому и шкодному, ставила щелбан. Ей совсем не было дела до того, как ласково пел в ушах норд, как невесомо скользил по коже туман, и как нежно обнимали небосклон пушистые серые облака. Готовясь. Облака прятали за собой вспышки шаровых молний и порывы ветров – таких ласковых, что и не заметишь, как они приносили конец. В какой-то момент они путались в ее рыжих прядях, отражались в глазах и оставались позади, брошенные ею. Нами больше не смотрела на горизонт, выискивая мгновения надвигающейся бури, больше не вслушивалась в оглушающий шепот дикого гона и не желала чуять, без необходимости, неукротимую силу. Что была свободнее свободы. И которая больше не нужна была ей. Шторм мог выть и биться об стену. Третий. Упрямый, но так и оставшийся ненужным. Шторм в шрамах, пахнущий железом. Он не оставил ей выбора, когда, среди осколков разрушенного мира, вынудил ступить на борт уплывающего из настоящего корабля. Она почти возненавидела его: за не его пламя, что горело в нем, за не его шляпу, что он передал для ее младшего сына. Он вошел в ее жизнь, не спрашивая позволения и прохаживаясь по кровоточащей, содранной плоти шторма. Прошло много времени, и Нами осознала, что не любить лучше всего: не болит, не рвет, не истязает. Прошло еще больше времени, и она поняла, что человек не может не любить: та все равно, ядовитая, проникает вглубь вместе с дыханием, заполняет без остатка. Поэтому Нами научилась любить только двоих в своей жизни – тех, кого подарили ей штормы, ради тех, кого штормы отобрали. Сабо никогда не встречался с навигатором Мугивар до того мига, как увез в безопасное место. Зато много слышал от Робин в те два года, что она провела среди Революционеров и видел на плакатах, обещавших награду. Он, кажется, и влюбился в нее тогда – в портрет и в образ, он, тот, кто о любви и помыслить не мог. Нами была красивой женщиной: на нее заглядывались, ею любовались и… боялись. Не неукротимого духа, а того, что бушевало глубже него, разрушительного. Она научилась наслаждаться жизнью, единственным днем, и ничего более не желать, никому более не быть обязанной, никого не ждать. Когда она и Сабо стали любовниками – для нее это был не более, чем секс, не более, чем удовлетворение собственных потребностей. Без обязательств и обещаний. Сабо завоевывал ее медленно, упорно, упрямо. Он был тем, кто укрощал бурю, понимая, что так никогда и не подчинить. Каждую ночь он сжимал ее в объятиях, наслаждаясь мгновениями, каждый раз он прикрывал ей спину в бою, как и она прикрывала спину ему. Время прошло, и они стали друзьями, стали любовниками, но сердце единственно любимой женщины он так и не получил. Но не сдавался. Упрямый. Когда пришло известие, что Акаину мертв, Терньюбито повержено, а Мировое Правительство превратилось в руины, Нами не радовалась. Когда ей сообщили, что Сабо мертв, что именно он уничтожил тех, кто убил Эйса и Луффи и положил начало новой эре, Нами не плакала. Она ждала этого, чуяла – шторм нашептывал. Она только слишком поздно осознала, что все-таки не устояла. Этот шторм наполз медленно и неотвратимо, не оставив выбора. Смотря вверх, туда, где рождалась дикая стихия из индигового, огненного и черного, Сабо харкал кровью и медленно умирал. Не один – стихия была с ним, такая же, какой он увидел ее впервые: рыжая, неукротимая, несломленная. Он прожил долгую жизнь, отличную: несмотря ни на что, у него было два лучших в мире брата, и он встретил женщину, которую полюбил. Сабо знал, что не вернется, зато знал, что память о нем сохранится в его поступках, в людях, что любил, в женщине, что выносит его дитя. Он умирал. Когда шторму пришел конец, как и всему в этом мире. Потому что третий шторм очищал. Даже если для этого пришлось все уничтожить. *** Когда навигатор легендарных Мугивар наконец-то вернулась домой, ее ждали – вся деревня радовалась ее возвращению, а сестра обнимала так, будто больше никогда не отпустит. Никуда. Нами оборачивалась лишь раз, когда корабль, привезший ее в Ист Блю, скрылся за горизонтом, оставив тот чистым и нетронутым, залитым солнцем и голубым от лазури, за горизонт, где рождалась стихия. С собой Нами привезла лишь два дьявольских фрукта, три шляпы и железную трубу. Однажды, когда придет время, она отдаст их своим сыновьям, отпустив тех на Гранд Лайн, к их судьбе и предназначению. А до тех пор она продолжит хранить их от опасностей и трудностей новой эры. До тех пор, пока три времени шторма не повторятся вновь.