Слабости сильного Пола

Его пальцы пахли сигами и струнами. Да. Я удивлялся, как вообще я мог разобрать этот запах среди разношерстного затхлого смрада тесной гамбургской комнаты - пот, алкоголь, дешевые духи проституток и плесень отсыревших стен. И всё же они пахли струнами, сигами и чем-то необъяснимым. Порой казалось, что этот запах сопровождал меня повсюду, или это были мои руки… после него. — Полли.. — он влажно шепчет мне в самое ухо, наваливаясь сзади измотанным телом — 12 часов на сцене, ломит всё, в голове продолжают стучать басы и шум толпы, плечи всё ещё потряхивает и перед глазами пляшут разноцветные круги — сколько они приняли сегодня, и чего? Каждый раз им просто отсыпают горсть в ладонь, и конечно, после этого ни о каком сне и речи не идёт, но усталые веки не желают обнажать воспалённые глаза. А калейдоскоп блестящих брызг всё сыплется под веками. — Это звёзды, Макка — шепчет он прикусывая за ухом. И я верю. Это не бывает долго, или серьёзно, как у любовников - так, разрядка, руками на брудершафт, чтоб быстрее отрубиться, когда шлюх недостаточно или нет вовсе. Это просто нужно. Как попить кофе с утра. Говенного немецкого кофе. — Давай же, малыш — крепче прижимается он. А меня и не нужно упрашивать. Вдоль позвоночника проноситься волна мурашек, и я, на ощупь найдя его губы, с ходу углубляюсь в, с недавних пор, привычное тепло и запах. Уже родное, но это станет понятно гораздо позже, где-то там, где Эппи уже будет заправлять нашим графиком и досугом, а сейчас - это, ну что-то вроде пробной версии как бы странно это не звучало. «Не с одной не было так, как с тобой» скажет он позже, а потом встретит её и всё полетит к чертям из-под «назло да побольнее», но это будет потом, а пока… Пока мы общаемся так, языками и вздохами. Слов… их так мало. Было мало с самого начала, и тогда появились взгляды, потом музыка — вы знаете как это — играть одновременно вместе вытягивая ноты, сбивая дыхание. Ускорять пальцы на потёртых грифах в одинаковом ритме — возбуждение души, унисон сердец. Секс никогда не встанет и близко рядом с этим. «Особо сильная эмоциональная связь возникает у человека с тем, с кем он поёт» Да неужели? Вот уж спасибо, доктор Фрейд. А я то, по-глупости, думал что это просто как учиться целоваться на лучшем друге. Пока не оказалось что это.. сильнее чем со всеми остальными? Пожалуй да. Сильнее. С Джоном никогда не было легко. Да и с чего бы? Он никогда не был простым или слабым… Да и я никогда не был. Но то что было между нами — это было сильнее нас, и пожалуй именно в сравнении только с этим мы всё же давали слабину. Словно натерпевшиеся пружины этого старого матраса, который скрипит под нами на все лады, и если вслушаться, получается своего рода тоже музыка. Музыка. — Как думаешь, оставить так? — это середина 60-х и я сижу с другого края кровати напротив Джона, который только со сна. И всё ещё отмахивается от видений. — Или так? — мои пальцы вновь касаются струн..- Сейчас, пробегая рукой по её волосам… мы оба знаем как хорошо это бывает, хм-м-м она спит… та-да-да-да-таа-да.. — заканчиваю я недавно поставленный в ряд аккорд и касаюсь взглядом внимательных глаз напротив. И в них плещется столько всего… Я соскальзываю взглядом по породистому носу и останавливаюсь на губах, которые растягиваются в нежной улыбке. — Полли, я знал что это мне не снилось — сквозь улыбку произносит Джон срываясь в хрипотцу. И в глазах зажигаются огоньки, да что там огоньки — послеполуденное солнце затапливает ореховую радужку. — Ты начал отрубаться прямо в моих руках, что мне оставалось делать? А потом я с гитарой пошел к бассейну, и там само-собой… — Прямо из воздуха, да? — продолжает он и мы оба уже не сдерживаясь улыбаемся на полную. И вновь появляется музыка, это мои пальцы непроизвольно касаются гитары. Гитары. Ладони уже зудят от грифов, но мы продолжаем. Мой отец должен вернуться только через несколько часов, а это значит, что у нас ещё достаточно времени для песни. Аккорды строятся складно, и Джон уже почти выучился всем премудростям игры, что конечно сложнее банджо. Мы сидим напротив и проигрываем мелодию раз за разом пока я не замечаю, как Джон «зависает» над грифом, спрятав глаза за толстую оправу очков. — Джон, Джонни, всё хорошо? — Пол, она, она так и не увидит как я научился играть. Понимаешь? Никогда не узнает, а мне так хотелось, чтоб она, ну, как тогда на выступлении, смотрела на меня из зала и радовалась тому, что у меня всё получилось. Я же для неё хотел… — и он опускает голову ещё ниже. Это первый раз когда он говорит о матери после случившегося. И я неловко переминаюсь на стуле. Что мне сказать? Что я всё понимаю, что у меня так же было, да и есть, наверное. Страшно нарушать тишину, а Джон всё продолжает молчать, и я жду пока он вскинется, тряхнёт головой и мы сделаем вид будто всё в порядке и ничего такого не случилось. Но он обнимает инструмент и утыкается лбом в корпус. Я впервые вижу Джона таким и очень сомневаюсь, что кто-то другой видел когда-либо прежде. А я вот напротив, смотрю на него такого, во всей его растерянности, всего на расстоянии руки… И я единственный, кто точно знает как это больно, и я тоже, опять переживаю эту боль и мне очень-очень хочется спрятаться сейчас, потому что себя таким я никогда никому не показываю. И вот тут всё складывается в один миг. Понимание, как молния, которая и осветит наш союз на многие годы вперёд — ведь здесь нас же таких двое. Не нужно больше быть одному со всем этим. Ведь он всё поймёт, как я понимаю его. Зачем скрывать это от друг друга? И я тихо откладываю инструмент и дотягиваюсь до его плеча, так, на пробу, я не знаю какой будет реакция, но я уверен, что мне необходимо дать ему понять о своём открытии. И, наверное, я бы тот час начал говорить, если бы не ком в горле и если бы Джон не поднял на меня свои глаза. За стёклами очков, в них стоят слёзы. И в этот момент, я чувствую, как по моей щеке начинают скатываться такие же. И так наверное даже лучше — не нужно ничего объяснять. Всё и так понятно. Настолько понятно, что Джон тут же сдвигает свою гитару, убирая импровизированный барьер между нами, когда я неловко тянусь его обнять. Объятия. — Обниматься это хорошо, Макка — грудной смех Джона сотрясает мою грудь, плотно прижатую к игриво настроенному соавтору. — Правда же хорошо — рычит он мне в шею, и я зажимаю его в тиски своих объятий сильнее. Риччи посмеиваясь отводит взгляд, отлаживая свою установку, а Джордж то и дело поглядывает на нас из-под ресниц, увлечённо нашаривая пальцами струны ситара. Волны смеха плавно нисходят под затяжной звук нового инструмента. И мы просто стоим посреди студии держа друг друга в руках — подзарядка. «Джонни, держи себя в руках…» «Иди подержу, о, постой, ты сказал себя или меня?» «Ха, смешно, да» — и такое было как-то, тоже в студии, где-то между вкрадчивым и серьёзным «Держись, Полли, у тебя всё получиться» «11 проб, Джон, что со мной не так сегодня?!» «Шшш, Макка, всё хорошо, ты всё сейчас сделаешь как надо» и громким и показательным «Хочешь-ли-ты-подержаать-мой-пениии…» » Джон, это «вчера»? Это, что моя новая мелодия..» «Она самая, Полли, хха, она как есть, не могу от неё отделаться весь день». День. 9 декабря 1980-го. — Джонни…

***

«running my hand through her hair, both of us thinking how good it can be, hm-m-m… she is sleeping, tada-da-da-ta-daaam» — вольная предположительная трактовка, демо-версии песни «Here, there and everywhere»