Дежавю

      Котята ложатся на шею, а те, что побольше, располагаются на плечах и коленях. Уже светит закатное солнце, а они так и не нашли часы, которые, как думал Австрия, должны были быть где-то рядом.       Они топчутся где-то возле дома, но поодиночке никто не ходит, поэтому трава, на которой лежит Польша, примята вдвойне.       Польша лежит на наверняка неудобной земле, хрустит затекшими пальцами, разминая их. Он не разминает свои наверняка затекшие ноги, которые он уже давно закинул на стену.        — Эй, Лит, откуда у тебя столько котят? — он спрашивает, и его взгляд напоминает Литве о собственных демонах. Вокруг него вьется стайка комаров. Их немного трудно отгонять.       Ведь котята, чувствуя тепло шеи, начинают мурлыкать и засыпать, и Литва вздыхает, пытаясь удержать их всех от случайного падения. И ему явно не хватает рук.        — Я нашел их на улицах Вильнюса.       Немного давит это тысячу раз знакомое ощущение дежавю, и воздух пахнет алкоголем, который Австрия никогда не пьет. Польша тянет как бы вслух, но слишком очевидно, что про себя: «Господи, Австрия, ты тотально идешь не туда…»       «Это пространство, типа, ну никак не для тебя!»       Кстати, где-то там Штуки. Штуки, Польша. А мы так и не нашли часы. Польша, если она тебя убьет, будет просто ужасно. Что я им скажу?        — Нет, погоди. Откуда у тебя столько котят здесь?        — Они шли за мной все это время. Тебе нужны котята? — Литва снимает парочку со своей спины (они цепляются когтями довольно больно и пищат еще) и аккуратно рассаживает на ладонях. — Конечно, нужны.        — Эй, стой! Что я с ними делать-то буду?       Но поздно. Теперь они топчутся еще и по Польше, пытаясь устроиться поудобнее и прилечь. Они карабкаются по ногам, щекотно царапаясь сквозь ткань штанов.        — Часы, часы… Тебе не кажется, что вечер сегодня слишком долгий?       В таком свете Польша и правда очень похож на какого-то демона. Это что-то с его глазами, или, может, опять провалы в памяти?        — Австрия будет тотально ворчливым, — он говорит, прищуривая свои зеленые глаза, и достает из кармана штанов часы, висящие на какой-то старой цепочке.       Котята дружно мурлыкают, и от этого начинает гудеть голова. На ощупь часы теплые — наверняка нагрелись, пока лежали в кармане.        — Что это? Как?.. Почему не разбил?..       В голове начинает раздаваться мелодия. Какой-то старый гимн, который Литва в свое время никак не мог запомнить, и вопрос, который тогда задал ему Польша, прищуривая свои зеленые глаза вот так, как сейчас, — «…То кто против нас?»        — Скажи мне, как я тебе их разобью? Я немного стеснен в движениях, да и ты, типа, не выдержишь всех котят, если они все сразу вырастут.       Знакомый такой мотив. Все знают. Я знаю, ты знаешь. Лит слышит щебет птиц. Здесь есть голубятня? Польша мог бы разводить там своих орлов.       Поодиночке никто не ходит. Сейчас, когда время неумолимо идет размытыми шагами…       Точно: мелодия нашего падения. А было приятно забыть.       Что будет, если сюда придет слишком много котят? Тогда будет трудно скрывать.       Детьми они были куда как воинственнее, чем сейчас.        — Я отдал тебе часть.        — И что мне с ними делать?        — Ты невыносим, знаешь это?        — Мне кажется, если перекрасить дом в розовый, он будет выглядеть тотально более угрожающим. Перекрасишь, Лит? — он смотрит снизу вверх, а еще небо для него внизу. Его рука гладит какого-то кота с такими же зелеными глазами.       Он не говорит это всерьез, потому что он отворачивается, потому что у него закружилась голова, потому что… В общем, можно не обращать внимания.       В голове начинает раздаваться: «Если Бог с нами…»       Он не говорит это всерьез. Ложное воспоминание.       В голове раздается: «…то кто против нас?»       Он отворачивается, ненадолго прикрывая глаза. Можно не обращать внимания.       Новая порция алкоголя, который никогда не пьет Австрия, выливается в воздух, потому что небо снизу, а это значит, что прямо сейчас в какой-то временной петле умер…       Кто там на очереди возле часов?       Кстати, часы из кармана Польши, уже остывшие на прохладной земле, все это время раздражающе тикали. Хорошо было не замечать.       В закатном солнце Штуки видны особенно хорошо. Кстати, Штуки.        — Нет, стой, они должны были тебя убить! — Лит кричит, не рассчитав силы, с которой стоило удивиться.        — Они, типа, должны были меня убить, — Польша кивает.        — Что может быть обиднее?        — У тебя тотально слишком много котят.        — Я обошел весь Вильнюс, а нашел тебя здесь.       Который час? Что-то пошло не так? Так и знал, что надо было сразу кому-нибудь рассказать. Да хоть…       Связи снова нет. Австрия будет ворчать. Сегодня еще не было Штук, а их всего лишь двое, не считая котят, с которыми тоже нечего делать.       Раздражает — вот что делает Польша.        — Но ты, типа, пришел сюда со мной, — он гладит котят, которые ложатся на спинки и грызут его руки.        — Ты уверен? Опять провалы в памяти…       Их несколько, и у них такая мягкая шерсть.       Лит смотрит на небо. Оно розовое. Лит смотрит на солнце. Оно алое. Лит смотрит на свои руки. Они покрыты тонким слоем крови.       Так происходит каждый раз, когда Лит вспоминает что-то, что что не принадлежит ему. Так происходит каждый раз, когда он с кем-то меняется воспоминаниями.       Надо скрыть от Польши.       Надо скрыть от Австрии.       Остается только надеяться, что в Вильнюсе еще не закончились котята.        — Мне кажется, типа, эти Штуки нападут на нас, как только мы разобьем часы.        — Может, отнести их другим?        — Не-а, не успеем.        — Скоро конец недели. Мы здесь уже долго. А весь мир все еще хочет, чтобы я тебя забыл.        — А ты не хочешь?        — Это не то, что я имел в виду.       Ноги наверняка затекли, но ведь Польша в этом ни за что не сознается.        — Ладно, бей уже. Ну, или мне отдай.        — Лит, и ты не против меня забыть? — он держит цепочку. На ней — часы.        — Не в первый раз же, — Литва прячет руки за спину. Надо скрыть от Польши. Надо позвать остальных прибалтов.        — Это многое объясняет или вроде того.        — Вылезай из-под котят.        — Ты сам мне их отдал.        — Только часть.       Польша прищуривает свои зеленые глаза. Напомнило Литу о каких-то своих демонах. Он закидывает ногу за ногу. От равномерного мурлыканья кружится голова.       Пахнет сигаретами, которые Польша собирался спонтанно начать курить к следующей неделе. При условии, что часы к тому времени не остановятся.       Пахнет алкоголем, который Австрия никогда не пьет, а это значит, что в какой-то временной петле кто-то умер.       А Штуки очень хотят, чтобы они не помнили.       Навевает ощущение дежавю. Это все уже было.       Литва перекладывает оставшихся котят на друга, а потом прячет руки за спину.        — Так что же: отдашь? — наклоняется к самому лицу и шепчет, а рукой, пока никто не видит, снимает цепочку с часами.        — Типа, отдам.       Котята ложатся на шею.       Под дьявольским розовым небом Польша смотрит — Польша смотрит прямо в удивленные глаза Лита. То есть, как — отдает?        — Если не забудешь перевести время.        — Постараюсь.       Кто против нас, кто против нас, кто против нас?        — И рядом окажутся эти, ну, типа, Штуки, и котята вырастут, и кто-то снова, вроде, умрет.        — Не в первый раз же, — соглашается Литва. — Не ходи здесь один.        — Очень похоже, что я хожу?       Котята топчутся, считая ребра. Срываются с места и приходят в движение. Польша смеется. Со стороны кажется, что ему абсолютно плевать, что в очереди на смерть он следующий, а что со всем этим делать — не ясно.       Закатное солнце острыми лучами разрывает пленку из засохшей крови на ладонях, и идет новая. Котята цеплялись за ладони когтями.       Литва поднимается. В его руках — простые часы, но если смотреть на него так, как смотрит на него Польша — снизу вверх и когда небо под ногами — то кажется, что он собирается, как минимум, повернуть время вспять. А дел-то…        — Ладно, разбивай, — разрешает Польша.        — Ладно, разбиваю, — он кивает.       Темнеет потихоньку. Хорошо видны равнодушные глаза. Блин, Лит, не тяни, а. Влипнем по полной еще.       Котята давят на шею. Спокойной ночи.       Котята давят на шею. Доброе утро.       Их слишком много бродило по улицам Вильнюса. Может, и нет, зато если собрать их всех вместе, отмахиваться от комаров становится труднее. Придется срочно менять направление. Пока Австрия его не выбрал.       Солнце в зените. Ничего интересного.        — Эй, Лит, ты разбил часы сегодня вечером? — спрашивает Польша, прищуривая свои зеленые глаза.        — Вообще-то, нас будут ругать за то, что мы сбежали. Из-за тебя, кстати. Котят подержи, — Литва бесцеремонно дает парочку.        — Лит, ты разбил часы сегодня вечером? — он спрашивает серьезнее.        — Если не забыл, — улыбается Литва, — не в первый раз же. Что Австрии скажем?        — Забей, — Польша аккуратно рассаживает котят по ладоням. Они впиваются своими коготками до крови. — Это пространство просто тотально не для него.       Литва слышит щебет птиц, под который он проверяет время на экране телефона, щурясь от слишком яркого солнца — и видит: связь появилась.        — Дежавю, — он бормочет, зная, что сейчас больше кажется, что это Польша нашел котят на улицах Вильнюса, — это все уже было.       Те, что побольше, удобнее устраиваются на плечах и коленях.        — Мне тотально нравится, что на тебя это действует именно так.       В воздух кто-то пролил алкоголь, который Австрия никогда не пьет. Оседает на руках пленкой из засохшей крови.        — Эти Штуки будут довольны, если ты меня забудешь.       Надо скрыть от Польши. Надо скрыть от Австрии. Надо позвать остальных прибалтов. Надо надеяться, что в Вильнюсе еще остались котята.        — Лит, если она тебя, типа, ну, убьет, будет тотально ужасно. Что я им скажу?       Он не говорит это всерьез, потому что он прищуривает свои зеленые глаза, напоминающие Литу о собственных демонах.        — Ты невыносим, знаешь это?       Пахнет сигаретами, которые Польша собирался спонтанно начать курить к следующей неделе.        — Дежавю. Это все уже было.       В голове начинает раздаваться: «…то кто против нас?»       Знакомый мотив. Я знаю, ты знаешь. Литва долго не мог запомнить.       В голове раздается: «…кто против нас?»       Мелодия нашего падения. Ложное воспоминание. Он не говорит это всерьез.       В голове раздается: «Если Бог с нами, то кто против нас?»       Было приятно забыть.