На заднем сиденье импалы

      — Почему нельзя было уехать с утра? Почему нам каждый раз обязательно срываться посреди ночи?       Сэму почти четырнадцать. У него переходный возраст, хронический недосып, измученные мышцы и кости и аллергия на семейное дело.       — Потому что к утру мы должны быть на новом месте, валенок. Урвать комнату в ближайшем мотеле, кинуть шмотки и взяться за работу.       Дину восемнадцать. Он официально вот уже две недели не ребёнок, а на деле впервые убил четыре года назад, оружие взял в руки и того раньше.       — Что, в Америке больше нет охотников? Только мы трое такие идиоты, которым не сидится на месте и не хватает экстрима на свои головы? Нормальные люди с этим справляются, летая к морю и выезжая в парки аттракционов.       — Лучше заткнись, неженка, а то зубы пересчитаю.       Джон устало вздыхает, с силой жмурится, чтобы больные глаза продержались открытыми ещё пару минут, и покрепче сжимает руль.       Джону Винчестеру четыре тысячи восемьсот тридцать шесть дней со смерти Мэри, восемьдесят четыре шва на теле сына, двести тринадцать городов и триста сорок убитых тварей.       Джон Винчестер чертовски устал от этой войны, но у Джона Винчестера уже давно нет обратного пути.       — Лучше бы поспали, чем ругаться, честное слово.       — Уснёшь тут, — бычится Сэм и, нахохлившись, скрещивает руки на груди. Совершенно бесконтрольно его нижняя губа по-детски обиженно выпячивается вперёд.       — Малютка недово-олен, — издевается Дин и суёт свои мерзкие пальцы прямо ему в лицо.       Сэм дёргается, подпрыгивает на месте, ударяется головой о крышу, падает обратно, бьётся подбородком о подголовник переднего сиденья, ногой ещё и заезжает по сумке с оружием. А она тяжёлая. Всё равно что гирю пнуть.       Больно становится сразу и везде. Но кричать в этой машине от пары синяков — лучше сразу завернуться в транспарант «Я жажду, чтобы надо мной глумились, издевались и обзывали».       Поэтому Сэм даже в лице не меняется. Сжимает челюсти, вытягивается струной и сводит вместе лопатки, глаза его стекленеют и замирают на одной точке, будто в кожаной обшивке есть что-то занимательное.       Дин, поражённый таким внезапным и резким салютом, тоже предпочитает смолкнуть и отодвинуться подальше к окну.       — Что там у вас происходит? — не особо заинтересованно спрашивает отец. Старушка импала недовольно пыхтит и тихонько моргает дальними. Ещё и её успокаивать, потрясающая семейка. — Сэмми, всё в норме?       — Я Сэм, — закатывает глаза младший. У него уже просто нет сил возмущаться, что «норма» — это в три часа ночи спать в своей кровати. В своей! Не в мотельной. И уж тем более не в движущейся машине на заднем. Бред какой-то, честное слово.       — Дин?       — Ничего я ему не сделал. — И старшему тоже не сладко, но он уже взрослый. Он ведь должен понимать.       — Дин.       — Я не при чём, папа!       — Дин.       Парень намеренно впечатывается затылком в подголовник, почти неслышно цыкает и прикрывает глаза. Знал бы кто, насколько сильно всё это его достало.       — Извини, Сэм. Я больше не буду.       — Будешь, ещё как, — ершится младший и исподлобья поглядывает на брата. — Что, я тебя не знаю, что ли?       Дин многое может стерпеть, но не это же. Он замахивается кулаком, Сэм забивается в угол, закрывается руками и подтягивает к себе ноги, дистанция между ними так и не сокращается, а машину уже заполняет громогласный бас Джона:       — А ну расселись! — Заднее сиденье смолкает, устраивается поровнее. — Дин, ты завтра в наряде.       — Опять?! Последние четыре раза я был.       — Если услышу ещё хоть один звук, будешь и последующие четыре.       Было открывший рот для новой порции возмущений Дин тут же захлопывает его и уязвлённо откидывается назад.       — Спасибо, — шипит он на брата, но тот только самодовольно улыбается уголком рта. Прекрасно. Просто прекрасно.       — Спите, — сурово командует отец. — Завтра будет трудный день. И поблажек можете не ждать.       Дин запрокидывает голову, сгибает ногу в колене, упирается в водительское сиденье и спокойно закрывает глаза. Он привык к машине, почти сроднился с ней, он без труда засыпает сидя и на ходу. Не то что брат.       Сквозь полудрёму Дин уже улавливает, как Сэм брыкается и возится в полуметре, подкладывает руки под щёку, пристраивается на стекло, пытается свернуться калачиком и раз за разом убеждается, что для подобных ухищрений он уже не достаточно мал, но ещё не достаточно гибок.       Старший первые пару минут даже счастливо отмечает, что брат сейчас даже в худшем положении, чем он сам, но долго эти мысли его не греют.       — Господи, — устало шепчет он, запускает руку Сэму за спину и притягивает к себе.       Тот тут же довольно пристраивает голову брату на плечо (и Дин таращит глаза, отплёвываясь от его волос), обнимает его поперёк живота, а согнутые в коленях ноги складывает на сиденье. Одной рукой придерживая его за спину, старший, особо больше не шевелясь, другой достаёт снизу рюкзак со шмотьём, подсовывает брату под бок, чтобы было удобнее, потом убирает ему назад длинную чёлку. Она мокрая, и лоб покрыт испариной, Дин изгаляется, но дотягивается до ручки и приоткрывает окно.       Холодный ночной воздух сначала, конечно, разрядом тока проходит по нему и заставляет сжать зубы покрепче, лишь бы не отбивали дробь. Только потом настигает Сэма, чтобы тот разморённо засопел ровнее и плотнее прижался к брату.       Ничего, Дин потерпит. Младший братишка всё-таки.       Он по-семейному сжимает его плечо и прикидывает, как бы самому ему теперь так устроиться, чтобы хоть чуть-чуть выспаться.       Он не берётся уверять, но, кажется, перед тем как закрыть глаза, он видел в зеркале заднего вида спокойную тёплую улыбку на губах отца.