Какой же ты, Кисе?

      Если бы Аомине спросили, что в Кисе самое главное, он бы подумал и не ответил. Если бы попросили описать Рёту тремя словами, он бы подумал, нахмурился и не ответил. А если бы… Дальше тяжелый форвард Тоо избил бы любого, кто спрашивает такое… кроме самого Кисе, разумеется. А сам блондин сейчас выжидающе смотрел на Аомине, развалившегося на пушистом ковре — а почему бы и нет, места зато много. — Дайки, ответь, — снова сказал Рёта таким голосом, какой Аомине ненавидел, так как ничего хорошего это не предвещало: либо Кисе начинал ныть, либо наступало время говорить что-то милое, в чем брюнет был не силен. Вообще. — Эй, Кисе, ну ты че, не начинай, иди лучше поесть приготовь! — Аомине и впрямь надеялся, что лучшая защита — это нападение. — Ао-чи!!! Я серьезно спрашиваю! Ты, ты меня не любишь? — голос Кисе становился все тише, будто тот был уже на грани смерти. — Блять. Мда, да сядь ты уже, че стоишь. Если я отвечу тебе, уберешь квартиру? (Может, сказать ему что угодно, и он отстанет?) — Я ее и так всегда убираю! — обиженно заявил блондин и уселся рядом, прикрыв глаза. «Ждеет», — подумал Аомине. «Может просто поцеловать его и все? Так же всегда прокатывало», — пронеслась на секунду мысль… Хотя нет. Ведь и правда, Кисе, какой он? Аомине не знал. Рета мог каждый день, да что там, каждую минуту быть разным. Вот искрится радостью, зачастую он был даже слишком веселым, и, конечно, солнечным — всюду маячили его золотые волосы, мягкие, как…ну как и должны быть. Это же Кисе. Добрая улыбка, медовые глаза с янтарными крапинками, бледная кожа… А вот через пару часов его пушистые ресницы склеиваются от слез, вызванных, по мнению Аомине, какой-то чушью, и Кисе начинает плакать. От такого Кисе теряешься, не знаешь, что сказать, что сделать — не признавать же свою вину. Но плачущий Рета, редко всхлипывающий, а иногда и вообще поразительно тихий, давит на совесть, и через несколько минут Аомине уже готов на все, лишь бы это прекратилось. Утром Кисе всегда занудный («Аомине-чи, ты занял мою половину! Почему вода в кране такая холодная? О нет, у меня глаза опухли! О Боже, собирайся быстрей, у нас 8 минут»)…Хах, и вечно растрепанный. А вечером Кисе особенно красив, ведь Аомине своего не упустит — сорванные стоны, хриплый голос, пухлые вишневые губы, от которых невозможно оторвать взгляд — хочется еще, еще, больше, дальше, глубже. Даже дышать забывается. На первый взгляд и не скажешь, но Кисе верный и прилипчивый. Если первое дает место гордости, то второе раздражает. И то, что он встает раньше всех и шуршит в квартире раздражает. Закутывается в одеяло даже в дикую жару, умудряется поднять жуткий грохот, доставая молоко, мать его, молоко из холодильника… Тоже раздражает? А вроде и нет. Ведь Кисе был бы не Кисе без всей этой фигни. Значит, как все просто, Кисе — любимый, вот что самое главное. — Я понял, — тихо улыбнулся Дайки, еще раз прокручивая в голове: «Любимый Рёта». Но просто так он точно этого не скажет. — Что? — Рёта украдкой придвинулся ближе. — Ты нытик и дурак. Иди убирайся. — Но…— У Кисе уже подрагивали ресницы и дрожали губы, которые так нравилось целовать. — Но я тебя люблю. Вали.