Свободен

Сегодня. Сейчас       Мужчины не плачут. Что тогда? Хотелось что-то сделать. Прямо сейчас, немедленно! Тело от напряжения подрагивало, точно рвалось куда-то. Игорь рывком перевернулся на спину и натянул одеяло до подбородка. Только пережить, только переждать. Как? Где то тепло, несмелым родником зарождавшееся в почти исчезнувшем рубце на горле? Так пробуждалась родная змейка, становясь смелее, сильнее, она спускалась ниже, билась под рёбрами вместе с сердцем. От неё теплело в груди, она росла, устремлялась вниз – лаская и оживляя, в конце пути сворачивалась в животе, рассылая по всему телу счастье. Жизнь и счастье.       Пустота. Ничего не осталось. Игорь дотронулся до пуговки шрама – не откликнулось, не забурлило. Холодно.       Один.       Сводило рот, как от съеденного целиком лимона. Игорь сглатывал и сглатывал – не помогало. Не выдержав, вскочил, спустив ноги с кровати, и сел. Что делать? Что теперь можно сделать.       В мгновение Игорь преодолел расстояние до окна. Почти. Кресло мешало. Обычно, если он решал выйти на балкон, приходилось протискиваться за его спинкой. И дверь из-за кресла открывалась не до конца. Бочком, бочком... Так было спокойнее: весь мир где-то там, за барьером. Сейчас же непременно хотелось распахнуть балконную дверь настежь, чтобы ударилась о шкаф. Чтобы – стёкла вдрызг, чтобы – грохот, чтобы – он услышал, чтобы... Ну и пусть!       Включив торшер – лучше видно, куда двигать, – Игорь схватился за подлокотник кресла и с грохотом потащил его в сторону. Чтобы ничего не мешало. Он уже как будто слышал дребезжание покорёженной рамы, звон осыпающегося стекла, чувствовал, как осколки, будто разрешая и открывая путь, впиваются в голую кожу ступней. Освобождение! О разборках с соседями за шум в ночи он даже не думал. Ведь теперь дверь откроется нараспашку.       Но никто не пришёл. Он всё так же был один, но теперь с новой обстановкой. Игорь огляделся, зажмурился и яростно замотал головой: обстановка-перестановка... Зачем? Для кого? Вокруг тишина, как и прежде. Он зажал ладонями уши и попятился. Сзади в ноги ткнулась кровать, и Игорь плюхнулся на матрац. Осталось сделать последний шаг. Вцепившись в постель скрюченными пальцами, он оценивал вид на свою скорую свободу.       Отчего-то просто сидеть было хорошо, мышцы приятно гудели от нежданной физической нагрузки. Отцепившись от матраса Игорь провёл руками по лицу, словно ощупывая себя. Захотелось потянуться: сильно, до хруста, всем телом. Но вместо этого он аккуратно, будто на пылающие угли, лёг так, как сидел. Чтобы от резких движений снова не всколыхнулось и не затопило стылое ледяное сожаление. Данечка...       Хочу, чтобы он был здесь, чтобы мы занимались перестановкой – вместе двигали кресло. Хочу, чтобы после он упал в него и смеялся. Он так редко смеётся. Мне нравится, как он смотрит на меня, словно он... будто мы...       Теперь я его не увижу. Жена, ребёнок... Зачем они ему? Он прав, столько лет прошло со школы. Я оттолкнул его, предал. А ошибки надо исправлять. Потому что нельзя ошибаться.       ...Был ли у него кто-нибудь до меня? Вместо меня. Запоздало, от ревности, на которую даже права не имею, помутилось в глазах.       Он никогда не мог опереться на меня. На меня вообще нельзя полагаться, мне нельзя верить.       Рыбки… Там был мальчик, в больнице. Как его звали? Юрца, сволочь, не могу вытравить из памяти, а его забыл. Мы с ним всё время сидели на подоконнике, самое лучшее место в палате. Когда он плакал от уколов, я гладил его по голове – белые кудряшки пружинили под рукой, растягивались, а потом снова отпрыгивали в завиток. Он плакал, будто включали краник в его глазах – всё лицо заливало слезами. Как у девчонки. От слёз его глаза становились совсем прозрачными. Он плакал и смотрел на меня. Я предал его, предал нашу дружбу. За это нельзя простить.       Данил... Я даже не обратил на него внимания, когда он пришёл к нам из другой школы. Обыкновенный. Но я был важен ему, нужен. Он так смотрел на меня. А я оказался сволочью, малодушным уродом.       Хочу снова туда, на окно в больницу, чтобы он опять смотрел на меня. Чтобы, заглядывая в глаза, ждал моей улыбки, чтобы нуждался во мне, хотел моей защиты, чтобы никогда больше не плакал. Если бы мы... Может, с ним... я бы не мучился, не искал. Тогда мне бы повезло и я стал бы мужчиной?       Мне ведь всё время чего-то не хватало: в школе, потом в Москве. И хоть предлагали там остаться, но я уехал. А ещё страх. Он всегда был со мной. В своем городе спокойней, безопаснее. Здесь есть шанс найти. Только что?       Какая нелёгкая занесла Юрку в мою палату и в жизнь. Из-за него я так отчаянно боялся показаться смешным, неловким, неправильным. Не мужиком. Все свои поступки, всю свою никчёмную жизнь я только и делал, что мерил Юркиным «мужик – не мужик». Всё время боялся, что на меня начнут показывать пальцами. Только мужики не боятся так мелко и ничтожно. Порвать с Данилом из-за страха вместо того, чтобы бороться и поступать, как хотелось, как душа просила. Как его звали, того мальчика с прозрачными от слёз глазами?       Душно. Словно все мысли, всё, что не даёт дышать, – собралось в комнате. Густое, тяжёлое, тёмное. Оно давит. Оно задавит меня. Страшно. Спрятаться. От этой темноты – в другую, в свою, под одеяло.       Два маленьких мальчика у окна. Стоя спиной к Игорю, они смотрели на ночное небо. В комнате по-прежнему было темно, виднелись только их силуэты в куцых пижамках. Кто-то вырос и отдал им. Но кто вырос? Разве?       Они, тихо переговариваясь и по очереди поднимая руки, что-то показывали друг другу. Игорь силился расслышать хоть слово. Иногда первый мальчик, тот, что повыше, склонялся ко второму и начинал шептать на ухо, отгораживаясь ладонью. От кого он прятал свои слова, в комнате никого больше не было? Игорь даже оглянулся, проверяя. Второй мальчик ахал и в удивлении прижимал руку к открытому рту.       Игорь был уверен, что узнает их, если увидит. Он встал с кровати: бесшумная прежде, сейчас она протяжно заскрипела. Игорь застыл, но дети, задрав головы и не обращая никакого внимания на шум, продолжали рассматривать что-то в небе. Игорь осмелел и сделал ещё шаг, потом ещё. Сейчас, сейчас, ещё немного, ещё два шага, ещё один... Тот, что поменьше, с вихрастой головой, протянул ладонь своему другу, и они, взявшись за руки, ловко забрались на подоконник. Снова раздался детский шёпот. Как же хотелось слышать, о чём они говорят.       Игорь шёл и шёл к окну. Он уже давно понял – ему не позволено, ему нельзя видеть их лица. Он знал, что не заслужил. Но продолжал упрямо идти, умоляя неизвестного кого-то: «Пожалуйста, пожалуйста...»       Небо понемногу светлело. Игорь уже мог их разглядеть: тот, что постарше – темноволосый, стриженый, помладше – светлый, кудрявый, с отросшими волосами. Застиранные пижамы с давно смытым рисунком, всё слишком короткое, малó. Особенно старшему. Сколько им – шесть, семь, восемь лет? Видно, что разница в возрасте небольшая.       Малыш примостился у самого стекла, старший мальчик что-то горячо говорил ему и гладил по голове. Малыш внимательно слушал и переспрашивал с жалобной, просящей интонацией: «А ты не обманешь?» Его опять гладили по голове.       …Малыш спал, свернувшись калачиком на подоконнике. Одна ножка заголилась, и, судя по скрючившейся фигурке, ему было зябко. Игорь в который раз удивился увеличившимся размерам своего окна. Другой мальчик, сидя рядом, продолжал смотреть на небо – казалось, он даже не заметил, что один встречает поднимающееся над домами солнце. Звёзды постепенно исчезали с небосклона. Мальчик повернулся к спящему и одёрнул задравшуюся штанину, неловко сполз с окна, отодвинул штору.       «Сейчас, я увижу его лицо! Увижу и сразу смогу...» Не сможет. Не увидит. Мальчик шёл, не приближаясь ни на шаг. Лица не было. Вместо него – белое мутное пятно.       Игорь закричал... и сел на кровати, тяжело дыша. Повернулся к окну – никого. Солнце вставало над городом.