Ничто не вечно.

Настал час захода солнца, и небесное светило вот-вот закатится за горизонт. Последние лучи слабо пробиваются сквозь занавески, наполняя комнату тусклым розоватым светом. В помещении царит прохлада, но прохлада приятная, летняя, однако даже от самого легкого дуновения восточного ветерка по коже пробегают мурашки. Крепок и сладок сон Гимли, сына Глоина, но так хрупок, словно кристалл, состоящий сплошь из горного хрусталя. Поток света, льющийся на веки гнома, мгновенно пробуждает его. Он приподнимается на локтях, приглаживает белую седую бороду рукой и тут же замечает Леголаса, спящего в кресле рядом. Нахмурен его лоб, губы сжаты в тонкую линию. Гимли улыбается другу, снова ложится, подкладывая руки под голову, и смотрит в потолок. Шевеление рядом разбудило Леголаса. Он потянулся, протер глаза и, почесав затылок, откинулся на спинку кресла. – Я тогда, во время битвы за Хельмову Падь, все-таки больше орков убил, – улыбнулся Гимли, взглянув на Леголаса, - на одного больше, но все же. – Так и быть, я соглашусь с тобой, – эльф, смеясь, ухмыльнулся. – Неужели именно это стало в твоей жизни самым запоминающимся? – Не угадал! Битва при Минас Тирите, – гном задумчиво закатил глаза, – битва рядом с тобой и Арагорном. Лучше вас друзей мне не сыскать, – он по-свойски хохотнул, – теперь уже не сыскать, да и не хотелось бы. – Не стоит так говорить, – Леголас ставит локти на колени, упираясь подбородком в сжатые кулаки. – Ты же знаешь, что ничто не вечно, – Гимли смотрит на него, теперь уже серьезно, и громко кашляет в ладонь, – и никто не вечен. Я не исключение. – Хватит, – эльф качает головой. – Каждому из нас отведено разное количество времени, кому-то больше, кому-то меньше.. Я не беру в расчет вас, остроухих, – Гимли сдавленно рассмеялся. – Опять шутишь. – Всегда шутил, и умирать буду шутя! – ... И опять заводишь свою шарманку. – Ну, уж прости, ушастый, – гном приподнялся и, быстро хлопнув Леголаса по плечу, снова улегся, улыбаясь. – Я постарел, не отрицай этого, я чувствую, она идет за мной. – Прекрати. – Нет, не прекращу! Она здесь, рядом, вот-вот протянет ко мне свои костлявые ручки, прямо как у тебя, кстати, – Гимли снова смеется, а затем заходится сдавленным кашлем. – Хватит, замолкни, – Леголас наклоняется к нему, берет его руку в свои ладони и бережно сжимает, будто боится сломать. – Спасибо тебе, – шепчет Гимли, прерывая приступ, – за то, что будешь до конца. – Я же попро... – Нет, выслушай, – гном прерывает его речь. – Ты бы не сидел здесь, если бы не был уверен. Я испугался, испугался, когда ты зашел. Леголас чувствует. Чувствует, что рядом есть кто-то еще, чувствует, как смерть тянется к гному со своими объятиями. Он пересаживается на кровать к другу и сжимает его руку сильнее, словно защищая от страшной напасти, мысленно шепчет "уходи" и всматривается в глаза Гимли. Мутные, тоскливые, без привычного блеска, отливающиеся померкшим серебром. Голос у него тихий, с характерными хрипами, словно что-то сжимает изнутри. – От нее не скрыться, – почти одними губами произносит Гимли. – И я не скроюсь... Он прикрывает глаза, а эльф тут же обхватывает пальцами его запястье. Все еще есть пульс, а значит, все еще есть и надежда. Могильным холодом наполняется комната, едва-заметными движениями меняются цвета, погружая все вокруг в сумеречное изумрудное сияние. Леголас прикрывает глаза и что-то напевает себе под нос. Слова становятся громче, и песня разливается вокруг, словно река по весеннему полноводью, обдавая эльфа и гнома теплой летней волной. Руки Гимли начинают дрожать, и Леголас, поглаживая его сморщенную от старости кожу, открывает глаза. Гном кашляет, уж совсем мутнеют его зрачки, почти белой становится радужка. Холодеет тело, и Леголас, наконец, просто обнимает друга, прижимая его голову к своей груди. – Еще не пришло время, – напевно шепчет он на эльфийском языке. – Пришло, уже давно пришло, а его все отсрочить пытались, – говорит Гимли, – ты и сам знаешь. – Ты просто зациклен на этом, – громко произносит Леголас. – Нет больше ничего… Я слышу, как быстро бьется мое сердце, слышу, как ускоряется его ритм и мое предсмертное дыхание. Я стал слишком стар, друг, слишком много.. – А ты не слушай! – прерывает его эльф. – Не слушай свое дыхание, не слушай свое сердце, слушай мое! И вспомни, вспомни зелень Средиземских лугов, чудесный бирюзовый свет Лориэна, лазурные берега и море... Такое светлое, голубое, переливающееся красноватыми оттенками в лучах заходящего солнца. Вспомни запах и медовый привкус на губах, когда проходишь по цветущим полям. А небо... Вспомни небо! Вспомни все его ночное великолепие, когда солнце только закатилось за горизонт, а за звездами появляется тонкая дымка космических туманностей, укрывая их белым, пушистым одеялом. – Тогда, когда мы отплывали за море? – Да! Вспомни серп, виднеющийся так ярко и так отчетливо. Они, звезды, словно говорили с нами, предсказывали будущее, уносили далеко-далеко за собой. – И сердце замирало при взгляде вверх, и все кажется таким маленьким по сравнению со всем этим. – А когда рука коснется теплых морских вод, ты снова почувствуешь себя молодым... И Гимли, вспоминая свою жизнь, слушает и чувствует, как отрывисто и также быстро в груди напротив бьется сердце друга, но дыхание чистое, как небо во время коронации Арагорна. Леголас бережно гладит его по голове, и легонько покачивается в такт своей тихой песни. Гимли - сильный и коренастый гном - в одно мгновение становится хрупким и невесомым, точно ребенок. Эльф прижимает его еще ближе к себе, так, что сын Глоина и не замечает, что по щеке эльфа одна за другой скатываются соленые, но кристально прозрачные, словно вода в самом дивном горном источнике, слезы. – Знаешь, что сказал однажды Гэндальф? – спрашивает Леголас. – «Смерть - лишь продолжение пути, начертанное всем. Серая, как дождь, завеса этого мира отдёрнется, и откроется серебристое окно, и ты увидишь…» – «Белые берега. И за ними — далёкие зелёные холмы под восходящим солнцем», – заканчивает Гимли. Внезапно по телу гнома проходит судорога, и вот уже не только эльф обнимает своего друга. Смерть пришла, и она совсем рядом, благородная, как и сущность гнома, дает друзьям возможность проститься. Гимли делает последний выдох, теплым дыханием обжигая нежную кожу на эльфийском ушке, снова вздыхает и едва различимо шепчет: «Пожалуй, я прожил достойную жизнь, я рад, что она кончается именно рядом с тобой...» А затем умолкает и закрывает глаза, чтобы больше никогда их не открыть. Смерть бережно перенимает его в свои длинные мягкие руки, навечно забирая в свои объятия в туманное марево пустынной тишины. Леголас касается лба гнома в легком поцелуе и кладет друга обратно на подушки, проводит рукой по бледным впалым щекам. Он выходит на балкон и смотрит, как заря уходит вслед за солнцем, совсем не стремясь вытирать вновь подступившие слезы. Теперь можно. Теперь все кончено. Вот и начинается путь Гимли, сына Глоина, последний и без конца. Предрассветное солнце будет освещать тропу под его ногами, пока он не выйдет на светлую лесную опушку. Прекратится дождь, по узкому речному каналу к причалу подплывет белая праздничная лодка, а серая завеса мира живых отдернется. Вновь откроется серебристое окно, и он увидит белые берега. «А за ними - далекие зеленые холмы под восходящим солнцем».