Солнце встает за Уралом

Навязчивое незнание и ожидание не давали Юлику покоя, так что он даже после тяжелой работы уснуть толком не мог: все думал и думал, что же будет дальше. Еще и барин будто нарочно не обращал внимания на него, будто парню все прислышалось! Даже Агриппина стала подшучивать над ним, мол, скоро месяц закончится, а он еще во дворе ошивается. — Что-то не отправили тебя еще в деревню, как я погляжу, — ехидно заметила она, встретившись утром с заспанным Юликом у сарая. — Может, и правда показалось, — пробормотал парень, потирая глаза. — Вот-вот, так что впредь языком поменьше чеши. Это еще хорошо, что девкам не сказал, а то треплом прослыл бы, вот веселье было бы! — отозвалась женщина, отпирая ржавый замок. — Ну и жмот же этот Алексей Пафнутич: другой бы уже давно заменил замок, а он все до последнего его держит, пока не рассыпется, наверное. — Груня, чего ты с утра-то злая такая? — спросил Юлик, помогая справиться с засовом. — Да чего-чего… Настасья наша вчера в комнату свою снова пастуха привела. А я карауль их всю ночь, — Агриппина широко зевнула, — вот пошли молодые… Никакого стыда не знают… — Добрая ты, Груня, — вздохнул Юлик, — покрываешь всех, а сама вон, не высыпаешься. Наконец-то удалось справиться с дверью, и они вошли в сарай. Здесь было темно, пахло сыростью — сказывалось, что вчера был сильный дождь, а крыша давно прохудилась, половина инструментов до сих пор были мокрые. — Однажды мне это добро вернется, — ответила Груня. — На старости лет надеяться больше не на что, только на Бога. Уже и самому себе никакой веры нет. — Ну какая же ты старая! Прекрати! Ты тут всем еще нос утрешь! Агриппина тихо засмеялась. — Ты, Юлик, молодой, а я уже старая, у меня ноги уже еле ходят, да спина не держит совсем. Как еще не рассыпалась, не знаю... — женщина нашла в самом углу подсвечник и зажгла свечу. Сарай вмиг наполнился тусклым, теплым светом, и стало видно, как тянется с потолка паутина, в углах у потолка бревна уже покрылись мхом и плесенью, а на полу кое-где были лужи. — Мы зачем здесь? — спросил Юлик, оглядываясь. — Я за ухватом пришла, кухарка свой разломала, а сама идти в этот склеп боится. А зачем ты за мной увязался — этого я не знаю. — Так я помогу тебе! — и Юлик с поразительным рвением принялся осматривать каждый уголок сарая в поисках нужного инструмента. — Ох, нашла, пойдем скорее отсюда, покуда не провоняли это сыростью, — с другого конца прокряхтела Груня и направилась к двери. — Как же мы его закроем… — задумчиво сказал Юлик уже на улице, пытаясь заставить пошевелиться хотя бы один элемент засова. — Да пусть он так стоит… Просохнет маленечко, а то ж как есть склеп стоит, сюда уже боятся ходить. — Ну… Пусть. Груня вразвалочку направилась к дому с увесистым ухватом в руке. Юлик снова, как хвост, последовал за ней, раздумывая, какой же из вопросов задать ей. Парню казалось, что эта седовласая женщина знает совершенно все, что это мудрейший человек на свете, а потому не переставал спрашивать у нее совета. — Юлик, ну-ка, иди сюда, — послышался голос барина из дома. Уже через пару мгновений парень был в кабинете барина и стоял перед его столом, сминая край рубахи в руках. — Вы звали, Алексей Пафнутич? — тихо спросил он, глядя в пол. Не любил он этот кабинет — в последний раз его здесь разъяренная Софья Васильевна за уши оттаскала, когда поймала у двери спальни. — Ну если у нас во дворе еще один Юлик есть, то, пожалуй, не тебя звал. Но я не припомню еще одного такого же энергичного парня, — усмехнулся Алексей Пафнутич. — У меня для тебя новость есть. Друг мой приезжает к нам в деревню. Ну, как приезжает… Попал под раздачу, хотели его, как декабриста, в ссылку отправить, да он вовремя мне написал. Пока суд да дело, я депешу* Государю отправил, попросил послать Дмитрия в нашу деревню, дабы он исправительные работы не на поселении выполнял, а под моим присмотром. Неделю назад письмо пришло, что скоро приехать он должен. Решил поселить в доме, около Матвеевского, он давно пустует у меня… В запустении весь. Знаешь, где дом этот? — Недалеко от Матвея? Наверное, знаю, там родители в паре верст от него живут, — ответил Юлик. — Вот. Ну, а негоже друга-то встречать таким запущенным садом. Он со дня на день объявиться должен, так что ты сию минуту отправляешься туда и приберешь кой-чего, где-то, может, траву срежешь лишнюю, в доме уберешь как надо. Крестьяне должны были за садом следить, но на этих вольных никакой надежды нет. — В доме убирать? Да бабская это работа! — возмутился Юлик. — Ты не перегибай палку, Юлик. Я не Софья Васильевна, конечно, за розги хвататься не буду, но когда мне перечат не люблю. Сию минуту, слышал? — Мне самому идти? А вдруг заблужусь? — Вот же беда, — закатил глаза барин. — Довезут тебя, я кучеру сказал. Послезавтра приедет за тобой, вернет во двор. А там посмотрим, что делать дальше. Ступай. Юлик откланялся и вышел из кабинета. В голове не укладывалось, что его отправляют в доме убираться. Да лучше бы Настасью отправили, она все равно целыми днями ничего не делает. Но разве барину скажешь что-то… У ворот уже стоял кучер и лошадь, в телегу запряженная. На телеге был мешок с какой-то едой, видимо, и большой пук соломы. Подойдя к телеге, Юлик увидел, что у сарая хлопочет Агриппина. «Не попрощался же!» — мелькнуло в его голове, и он, забыв про кучера, побежал к сараю. — В деревню еду, Груня! — громко сказал он, оказавшись рядом с женщиной. — Неужто! Барин отправил? — ахнула женщина. — Барин! Из дома пустого грязь вывозить для его приятеля, — скривился Юлик. — Даже кучера снарядил. Хоть не пешком отправил! — Так беги скорее, чего ты лясы здесь точишь. — Я попрощаться прибежал, только через два дня вернусь. Юлик крепко обнял женщину, та поцеловала его в лоб на прощанье и, когда тот уже возвращался к лошади, перекрестила, шепча себе под нос какую-то свою молитву.