На своем месте

У людей короткая память.Еще недавно все газеты шумели о внезапной кончине баронессы Эстер, известной своей благотворительной деятельностью во многих странах Европы. Баронесса, прибывшая в столицу в связи со строительством нового эстерната для девочек, тихо отошла во сне - по просьбе, указанной в завещании, ее кремировали, а прах было решено развеять над Москвой-рекой. Теперь же эту новость сменили другие сенсации - что газетам до английской леди, скончавшийся несколько дней назад? Закон о всеобщем народном образовании, вступивший в силу в феврале нынешнего года под руководством протеже Лориса-Меликова и выпускника эстерната - министра народного просвещения Строганова, Царство Польское получившее свою долгожданную независимость, мирное и весьма дипломатичное решение Балканского вопроса... Вот что занимало российских корреспондентов и жадную до новостей публику! Венцом же всех изменений в России стал довольно интересный договор с Англией, согласно которому обе великие державы заключили мир и на взаимовыгодной основе решили ряд экономических вопросов. Стоило ожидать, что про церемонию развеивания праха миледи, пришедшуюся на столь бурные изменения в Европе, газеты и не вспомнят. Зато вспомнят все выпускники эстеранатов: в дождливый и хмурый сентябрьский день в Россию съехались тысячи благодарных питомцев леди Эстер. Фандорин, окончивший обыкновенную гимназию и ставший волею судьбы самым старым учеником леди Эстер, явился на Лужнецкую набережную ранним утром, еще до рассвета. Как оказалось, он пришел самым первым - даже Каннингема, верной правой руки Миледи, еще не было. Был свежий, прохладный ветер, был туман, в который, как в вуаль, облачились Воробьевы горы над Москвой-рекой и была оглушительная тишина, которую изредка нарушал разве что лай собак. Столица еще сладко спала. Эраст Петрович еще немного постоял, наслаждаясь прекрасным видом и умиротворением, а потом достал из широкого кармана гимназическую тетрадь, на обложке которой было аккуратно выведено имя ее владелицы - "Софья Фандорина". Двенадцатилетней дочери действительного статского советника не так давно задали написать сочинение на тему "Моя мечта о будущей России". Сонечка - по-мнению миледи и всех окружающих - имеющая незаурядные литературные способности и доброе сердце, написала очень живое и прекрасное сочинение, читая которое Фандорин чувствовал тихую, светлую радость, гордость за любимую старшую дочь и горькое сожаление, что всю полноту и важность идеи миледи он понял только сейчас. ...Когда пятнадцать лет назад юный сыщик - совершенно случайно - узнал тайну "Азазеля", он был очень возмущен и даже напуган. Идея замечательная, но каковы методы! -...И сколько крови пролито! Последнее Фандорин выпалил, совершенно разгорячившись, в пылу спора с миледи, в кабинете которой и проходило это странное, с какой стороны не посмотри, собрание. Бриллинг, присутствующий при их беседе, заметил, что смерть Ахтырцева - первое убийство, которое было совершенно во имя защиты "Азазеля". Что касается денежных средств, полученных от покойный молодых людей - "это целиком и полностью промах Амалии, которая забыла, что благими намерениями вымощена дорога в ад". - Мой мальчик... - укоризненно сказала миледи, но, впрочем, как показалось Фандорину, особой строгости в ее голосе не было. Иван Францевич в ответ только раздраженно дернул подбородком и заявил, что средств всегда было вполне достаточно, это раз. Благотворители всегда найдутся, кроме того выпускники с радостью жертвуют часть своих доходов эстернетам. Это два. И теперь три, если бы вышеупомянутая особа думала головой, никаких прецедентов бы не было. - Так значит, все это было впервые? - вмешался Фандорин, с легким интересом наблюдая за происходящим. - Увы, мой мальчик, - леди Эстер грустно улыбнулась. - Не всякая система совершенна. Я искренне сожалею о каждой из потерянных жизней. Но нельзя вычистить Авгиевы конюшни, не замаравшись. Один погибший спасает тысячу, миллион других людей. - Это неправда! - горячо возразил молодой человек. - Ваша идея очень хороша, миледи, и я понимаю, почему многое вы хотите сохранить в тайне...Но, поймите, эти ваши методы, они убивают всю ценность. Цель не оправдывает средства, никогда! - Вы так полагаете? - оживленно спросила миледи, глядя на Фандорина с нарастающим интересом. Бриллинг за ее спиной как-то сочувственно хмыкнул. - Полагаю, - буркнул Эраст Петрович, настороженно поглядывая на собеседников. Когда несколько часов назад, после приключений в Англии шеф привез его сюда, в Московский эстернат, Фандорин решил, что его убьют или попробуют завербовать. Теперь он и не знал, что думать - ситуация складывалась престранная. Патовая. - Тогда помогите нам. На мгновение Фандорину показалось, что он ослышался. Молодой человек вопросительно посмотрел на Ивана Францевича, который почему-то пытался сдержать улыбку, потом снова взглянул на леди Эстер. - В чем именно? - осторожно спросил он. - В сокрытии убийств? Миледи покачала головой. - Мой милый мальчик, помнится, несколько минут назад вы мне возразили. По вашему мнению, вычистить Авгиевы конюшни, не замаравшись, возможно. Ведь так? - дождавшись кивка Фандорина, миледи продолжала. - Мой юный друг, ваши моральные ценности уже сформированы, я бы добавила еще, что у вас обостренное чувство справедливости. Именно таких людей нам и не хватает. - Я вас не совсем понимаю. - Может, в чем-то вы и были правы... Во время своего красноречивого монолога вы сказали, что азазелевцы, посвященные в тайну, считают себя выше других. Но может именно оттого, что у них не было примера перед глазами. Человека, который скажет, что так нельзя поступать. Человека с обостренным чувством справедливости, который остановит убийство или воровство, который с помощью своего аналитического ума и доброго сердца найдет другой путь... Вы сами мне сказали, что идея потрясающая, так помогите нам воплотить ее мирным путем. - Или в противном случае, вы меня убьете? - буркнул ошарашенный Фандорин, все еще не пришедший в себя после столь пламенной речи миледи. - Да что же вы так зациклились на убийстве? - раздраженно вздохнул Бриллинг. Спрятал руки в карманы и заговорил уже более спокойно. - Никто вас убивать не собирается, равно как и запугивать. Если вам так угодно, я могу открыть дверь и дать вам слово, что вас никто не тронет. Все равно в деле "Азазель" дальше вы не продвинетесь и ничего не докажете. - Как - не собираетесь? З-зачем же вы тогда меня сюда привели? Здесь Иван Францевич почему-то посмотрел на него недовольно и ничего не сказал. На его вопрос ответила миледи: - Я полагаю, что мой любимый ученик, в свою очередь, привел ко мне своего любимого ученика, - миледи лукаво улыбнулась, - чтобы тот раскрыл весь свой потенциал и помог в деле становления "Азазеля" на несколько иной путь. Фандорин отчаянно пытался найти хотя бы отголоски лжи в словах миледи или шефа, но так и не находил: чутье подсказывало, что оба говорили искренне. В воцарившейся тишине Эраст Петрович поднялся, сделал несколько кругов по комнате, размышляя, а что ему, собственно, делать дальше. Был соблазн уйти, не брать на себя такую большую ответственность: но тогда шеф, приключения и тайны исчезнут из жизни молодого человека, так и будет он служить в Сыскном, а люди будут умирать. Да, это будет малодушием и, пожалуй, даже чистоплюйством, но не соглашаться же? "С другой стороны, - продолжал размышлять молодой человек, - из-за одной-единственной ошибки нельзя ставить крест на всем "Азазеле". Идея действительно хороша, но можно ли оправдать убийство? Но ежели убийство во имя защиты - не из-за денег, не из-за каких-либо идей или высокомерных мыслей о собственной правоте?.. Можно ли наказать убийцу убийством? Что же я могу сделать в этой ситуации?.." Решение все не приходило. Два ответа, или вернее сказать, две крайности отвечали разным моральным принципам Фандорина, и решить, какая из них важнее, он не мог. Но в одном Эраст Петрович был уверен точно - выбрав один из путей, следует идти по нему до конца, не сомневаясь. Пожалуй, лучшее, что можно здесь сделать - это не допустить кровопролития невинных людей, которые случайно соприкоснуться с тайной "Азазеля". Молодой человек глубоко вздохнул и, повернувшись к своим собеседникам, сказал: - Я согласен. *** В последующие годы Европу сотрясло несколько войн, но потом наступило затишье. Не то, которое бывает перед бурей, а вообще. Полный штиль. Словно люди наконец опомнились, поняли, что на свете есть вещи более интересные и важные. И более прекрасные. Но окончательно убедиться в правильности своего решения Фандорину удалось только сейчас, стоя у Москвы-реки, над которой через несколько часов будет развеян прах миледи. Он снова и снова перечитывал сочинение дочери вслух, надеясь, что леди Эстер услышит его, своего рода негласное извинение. - Довольно занятный опус, - раздался знакомый веселый голос, едва действительный статский советник прочитал последнее предложение. - Моя крестница написала? Фандорин оглянулся: за его плечом стоял Бриллинг, а за его спиной госпожа Бежецкая, то есть, уже вовсе не Бежецкая, а вот уже почитай как девять лет мадам Бриллинг. За словесной баталией которых любил наблюдать чуть ли не весь "Азазель". Сейчас Амалия Казимировна улыбнулась на приветствие Эраста Петровича и кивнула. - Она, - подтвердил Фандорин, обменявшись рукопожатием с бывшим шефом, - Я подумал, что миледи бы оно понравилось... Он махнул рукой и замолк. Бриллинги встали рядом; каждый из них молчал о чем-то своем. Постепенно стали пребывать и другие азазелевцы. Пожимая руку военному министру Франции, Фандорин случайно столкнулся с одним господином, знакомым ему еще по Балканскому вопросу. Французский корреспондент, оказавшийся на самом деле турком и секретарем великого реформатора Мидхата-паши, несмотря на их небольшие расхождения в некоторых вопросах, очень нравился Эрасту Петровичу. Отдать дань памяти миледи сей господин заявился под руку с очаровательной дамой, как оказалось, женой. - Варвара Андреевна, - сказала она, протягивая руку. Броши или какой-нибудь другой вещицы с вензелем эстерната на ней не было. Называясь в ответ, молодой мужчина заметил, что Анвар-эфенди и стоящий неподалеку Бриллинг обменялись не очень-то дружелюбными взглядами: Фандорин слышал, что они столкнулись в Русско-турецкой компании тринадцать лет назад, вроде как была небольшая то ли стычка, то ли драка. Шеф победил, но почему-то все равно злился на французского корреспондента, то есть турка, и посему приветствовал его иронично, с легкой насмешкой. Тот отвечал ему хотя и приветливо, но безукоризненно вежливо, что впору было принять за сарказм. Пребывали все новые и новые выпускники. В толпе Эраст Петрович приметил поседевшую рыжую макушку Каннингема - значит, уже скоро можно будет начинать. Действительный статский советник вздохнул и внезапно почувствовал, как кто-то аккуратно касается его плеча - словно личной аудиенции просит. "Просящим" оказалась мадам Бриллинг, смотревшая на него почему-то странно и мягко. - Мы успели только на конец сочинения, - сказала она, отводя Фандорина из центра толпы куда-то влево, где народу было поменьше. И внезапно попросила. - Скажите, что еще написала Софья? Эраст Петрович удивленно моргнул. - О том, что счастье и мир наступит тогда, когда каждый будет на своем месте, - сказал он. - Учитель будет учителем, ученый - ученым... Соня даже дворников упомянула. Мол, кто-то может быть счастлив от того, что облагораживает город - там же тоже целая система и наука, - Фандорин вздохнул и процитировал по памяти. - О том, что "даже самые жадные и злые перестанут быть таковыми и будут наслаждаться плодами своих многочисленных талантов и деяний". - Вот оно что... - пробормотала Амалия Казимировна и умолкла. А Эраст Петрович вдруг ощутил необычайную близость со всеми собравшимися людьми, такими разными и такими похожими одновременно, во всей полноте слова ставшими для него семьей. "Все правильно, - сказал он сам себе, вдыхая полной грудью свежий, морозный воздух, еще не прогретый солнцем. - Все на своем месте". Над Москвой-рекой тихо вставало солнце.