в качестве исключения

сэхун провожает взглядом движение тонкого запястья к зажигалке, потом (щелчок) – она подкуривает тонкую сигарету, затягивается, выпускает дым аккуратными губами, с которых почти стерлась помада. - ну так что? разговаривать собираешься? – говорит анда, а пепел ее сигареты летит в пепельницу. - а это обязательное условие? – усмехается сэхун. у него волосы растрепаны, словно он несколько дней не смотрел на себя в зеркало. они сидят на сэхуновской кухне, на которой безбожно жарко. анда, как только приходит к сэхуну домой, надевает вместо своего теплого свитера футболку о. - давай начнем с банального. как у тебя дела? - никак. похуистически никак. - а если подробнее? - кончились выходные, началась херня. они не виделись несколько недель, и у анды дела достаточно «хорошо», что бесцеремонно режет сэхуну тягучей завистью под ребрами. чонина он проебал, новый год – тоже. - как у тебя с твоим парнем? – спрашивает о, имея в виду чунмёна. сэхун совсем не готов слышать ответ на свой вопрос, но анда говорит: - ну, мы с ним вместе, и нам хорошо. но как-то называть я это боюсь, потому что тогда будет ответственность, - когда анда это говорит, сэхуну становится на капельку легче. - меня ответственность всегда … отталкивала, - тянет о. - и поэтому ты его проебал. анда имеет в виду чонина. - мне за него обидно. сэхун берет сигарету и спрашивает: - почему это тебе чонин так нравился? - потому что он единственный нормальный из всех твоих парней. единственный, кто не был склонен закончить где-нибудь в притоне через пару лет. сэхун смеется. взглядом анда ему говорит – ничего смешного в этом нет. - я как только твоего цзытао вспоминаю, меня в дрожь бросает. полный отморозок. - ну зачем ты так, - фыркает о, хотя на самом деле анда безгранично права. просто правда бьет больно и беспощадно. а сэхуну и без этого тошно. - надеюсь, ты с ним не общаешься больше? сэхуновское «виделся с ним неделю назад» застревает в горле. он качает головой. - а с луханем? - смеешься? – сэхун вздергивает бровь. – он меня открытым текстом нахуй послал. разве что газеты не писали об этом. - ты же сам, - неуверенно говорит анда. - сам виноват? - типа того. - и с чонином - это я тоже. знаешь? это я предложил ему. прекратить всё. анда на секунду зависает. - серьезно? - а он не отказался. девушка смотрит на сэхуна – в ее взгляде мешаются абсолютно разные, несовместимые эмоции. - ты с кем-нибудь новым не знакомился? – наконец спрашивает она. – ну, ты же.. - нет. ни с кем. мне не хочется. анда кивает, мол, понимаю. - слишком много в голове всякой моральной хуйни теперь. из-за чонина. глазами анда отчетливо мажет по профилю о «я думала, что мораль не для тебя», но высказать это – все равно что всадить нож под кожу. - что это за трек играет? – нарушает молчание анда. на фоне бесконечно играет плеер сэхуна – одна песня на повторе. о бросает извиняющееся «не могу перестать слушать» и переключает. - останешься у меня ночевать? – спрашивает о, когда стрелки часов западают за полночь, и анда трет уставшие глаза и зевает. сэхун укрывает их теплым одеялом. анда всегда оставалась с ним рядом, когда хуево. они уже засыпают, когда она все-таки озвучивает засевшее глубоко внутри: - мне кажется, я знаю, почему чонин не отказался. - почему? - ты бы его разбил окончательно. а ему это не нужно. - а я думал, что нужно. если он связался. со мной. - все ошибаются. - я так часто думал, - сэхун тоже высказывает то, что было утрамбовано глубоко внутри, и он никому об этом не говорил, - думал написать ему, чтобы… - поздно уже, - обрывает его анда. сэхун знает. поздно уже для чонина. и для разговоров. и исключений на этот раз нет.