Солнце мое

      Ты просыпаешься. Медленно, будто всплываешь со дна озера, чувствуешь, как в некогда налитое свинцом тело возвращается привычная легкость, покидаешь затянувшийся сон. Делаешь вдох и открываешь глаза.       Ты стоишь посреди аэропорта, люди снуют вокруг тебя в замысловатом современном танце из опозданий и задержанных рейсов, не терпящем пауз и заминок.       Не растерянно, скорее по привычке, оглядываешься по сторонам; взгляд цепляется за глянцевую поверхность стены справа от тебя. Видишь свое отражение. Тебе снова двадцать один. Ты вернулся туда, откуда начал.       С интересом рассматриваешь свое одеяние. Строгое угольно-черное пальто и простые темные джинсы кажутся не твоими и привычными одновременно. Синяя спортивная сумка на плече смотрится нелепо. Хмуришься, опуская глаза на дорогие туфли на ногах — вот они кажутся чужими, ты не отказался бы от пары удобных кросс.       Думаешь, что не помнишь ничего, кроме прошлой жизни. Ты не помнишь, какими были твои родители в этом времени, была ли у тебя сестра — родная или сводная? — кем был твой лучший друг; не помнишь, в какой школе ты учился и поступал ли в университет, а может, у тебя уже есть работа; не помнишь, было ли у тебя любимое телешоу; не помнишь, на каком самолете ты прилетел, откуда, и прилетал ли вообще.       Ты не знаешь, откуда в твоей голове все эти странные, знакомо-непонятные слова — аэропорт, джинсы, кроссы, самолет, университет, телешоу. Они кружат в твоем сознании дружным хороводом среди сотен других таких же пугающих и обыденных.       Но ты точно помнишь свою прошлую жизнь. Помнишь все и всех до последнего. Ты помнишь того, кто поклялся ждать тебя.       Ты знаешь, что время пришло.       Выходишь из здания аэропорта, не позволив безостановочному потоку людей запутать тебя. Ты ловишь такси и удивляешься, насколько естественно это получилось, но в то же время ты видишь автомобиль впервые. Называешь адрес, ни на мгновение не сомневаясь в его точности. Ты просто знаешь.       Ты позволяешь себе расслабиться и откинуть голову на мягкое сидение, уставившись в окно. Лондон. И что же не так с этим городом, страной, миром, раз ему понадобился Король?       Усмехаешься сам себе. Есть в сознании робкая и теплая на ощупь мысль, почти слабая надежда, что судьба сжалилась над двумя половинками одного целого, позволив им одну жизнь прожить скрепленными воедино.       Как бы то ни было, Лондон выглядит радушно, закутанный в дырявую вуаль тумана и убаюканный мокрым снегом, звонко хлюпающим под ботинками.       Такси останавливается. Водитель озвучивает цену. Ты машинально тянешься за бумажником во внутренний карман пальто, достаешь нужную сумму и, не задумываясь, расплачиваешься. Только выйдя из авто, понимаешь, что у тебя, оказывается, есть деньги. И портмоне. Вздыхаешь, стараясь выдохнуть назойливые мысли из головы, как углекислый газ из легких. Вы разберетесь с этой неподдающейся объяснению амнезией, в этом сомневаться бессмысленно.       Подходишь к невысокому, этажей в пять, дому. Окидываешь улицу невнимательным, почти рассеянным взглядом — не так плохо, как ты боялся, приличный район, можно сказать, вполне ожидаемый и подходящий ему.       Ты нажимаешь на первую понравившуюся кнопку домофона, из динамика в ответ раздается приятный голос старушки. Включаешь свое врожденное обаяние, говоришь, что ты давний друг ее соседа, вы не виделись сто лет, он о твоем приезде не знает, а ты хочешь устроить ему сюрприз. Старушка добродушно смеется, воодушевленная твоей историей, лепечет что-то о том, что давно расспрашивает одинокого милого юношу по соседству о его близких и, конечно же, открывает тебе дверь. Ты вежливо благодаришь ее. Ведь и не соврал даже, только если чуть-чуть. Не сто лет. Тебе кажется, что прошла не одна сотня вечностей.       Взлетаешь по лестнице вверх, на самый последний этаж. Ты вдруг осознаешь, чувствуешь так ясно, какой никогда не бывает погода в этом уголке планеты, что терпения остались считанные крупицы, вот они, кончаются, их можно пересчитать по пальцам левой трехпалой руки, и еще, возможно, останется два или три пальца. Перепрыгиваешь через две ступеньки. Почти летишь. Вот последний лестничный пролет. Сердце пытается нагнать тебя. Десять ступенек. Губы сами расплываются в идиотской улыбке, только бы он не заметил. Шесть, четыре, две. Вот и дверь.       Нервно стучишь ботинком по плитке пола лестничной площадки. Ждать становится невыносимо, когда знаешь, что ожидаемое случится вот-вот, почти, прямо сейчас. Одергиваешь руку, когда ловишь себя на том, что пальцы теребят лацкан пальто. Хочется погрызть ногти, ты не делал это лет с тринадцати. Нажимаешь на дверной звонок. Руки на всеобщее удивление не дрожат. Слышишь, как по квартире за стенкой разносится резкий звук, оповещающий хозяина о твоем прибытии. Ждешь. Он ждал непростительно долго, ты можешь выдержать несколько секунд.       Даже если бы он и хотел помучить тебя в отместку за все то время, что провел в одиноком ожидании, то не выдерживает дольше двух с половиной мгновений.       Грохот падающих тяжелых предметов быта, звон рассыпавшихся по паркету осколков, беспокойный топот босых ступней и звенящая ошеломленная тишина в его голове — ты слышишь все это, стоя по ту сторону двери. Выдыхаешь. Как хорошо, что что-то остается неизменным. Страх встретить кардинально другого человека на его месте сейчас кажется очень забавным.       Скрежет замка, поддавшегося трясущимся рукам. Дверь распахивается.       Как и твои глаза в восхищении, как твоя душа в исступлении.       Его глаза сейчас напротив, ошалевшие, огромные, такие правильные, они горят в огне, сжигая горечь и обреченное одиночество в душе, отливают серебряным пеплом. Взгляд мечется от искусанных губ к все тем же любимым тобою ушам, ласково оглаживает линию скул, возвращается и застывает в беспокойной синеве. Он такой ослепительный, светлый, каким ты вспоминал его все это время. Ты щуришься от теплого сияния, ловя себя на шальном желании сгореть дотла под его лучами, обжечься, целуя его лик. Он стоит перед тобой, все такой же невыносимый, непостижимый, непонятный, невероятный.       Улыбаешься шире новому красному шарфу на его шее.       Господи, ты скучал. Сила этого чувства мощной волной ударяет по всему телу, проходя насквозь, концентрируется неглубоко за ребрами в небольшую сферу и взрывается сверхновой, устраивая твоему внутреннему миру небольшой, но красочный персональный конец света. И рождение нового, лучшего для вас обоих.       — Милорд, — шепчет он на выдохе и совершает один глубокий шаг, о котором вы мечтали отвратительное всегда. А потом он бросается на тебя, цепляясь, чуть ли не задыхаясь от всего этого долгожданного слишком, обхватывает твою шею руками, виснет на ней, зарывается пальцами в светлые пряди, не задумываясь, забирается с ногами, скрепляя лодыжки за твоей поясницей. И целуетцелуетцелует. Беспорядочно, лихорадочно, сходя с ума, головокружительно, чувственно и на эмоциях, просто потому что не помнит, не знает, не хочет по-другому, посылая к чертям все планы и возможные варианты действий, которые нафантазировал себе, коротая вечера без тебя.       Не важно, что он делает, ты сам не замечаешь, как намертво врезаешься руками в его бедра. Не важно, насколько он забылся, обезумев от ожидания, ему можно, вот сейчас, прямо сейчас, ты позволяешь все. Ты и сам не видишь запретов, в этой жизни их нет, золотое время — тут можно все, целый мир только для вас двоих.       — Солнце мое.       Ты плавишься, сцеловывая с яркой улыбки горячие слезы.       Он ждал слишком, слишком, невозможно, убивающе, смертельно, сумасшедше-долго.       Черт его знает, зачем вы двое понадобились судьбе в это время, это не имеет никакого значения прямо сейчас, когда для тебя вновь взошло Солнце.