Сильные сердца

Тяжелые веки, белесая пустота в голове, мерный писк где-то за плотной дымкой тишины... Все казалось нереальным, растворяющимся в непроглядном тумане. Только странное тепло вокруг левой ладони не отпускало в объятья тяжелых снов, похожих на облака Беспина. Хотелось укутаться в заботу, застыв на краю обрыва, и чтобы трава под ногами была мягкой и чуть влажной, а ветер доносил рокот волн и пение птиц... Грудь разрывалась соленым воздухом, и весь мир перед ней, мечты, желанья, будущее, такое же светлое и безоблачное, как небо... Внутри что-то настороженно замерло, свернувшийся клубком дракон тревожно потянул воздух... под веками, вместе с воспоминаниями детства, разлетелся снопами пламени и камней, пронзенный зеленым лучом, ее дом. Вдохи давались с трудом, в голову, кажется, кто-то наложил камней, но марево вокруг рассеялось, из него постепенно выступили очертания палаты. И янтарные глаза, до краев наполненные тревогой. При виде Хана навернулись слезы, которые она не могла пролить месяц?.. век?.. а может быть, целую вечность?.. - и выдох застрял где-то в легких. Щеки коснулась ладонь, теплая и шершавая, позволяя снова дышать. Матрас скрипнул, принимая вес мужчины, и, с трудом приподнявшись, она оказалась в руках мужа. Голова опустилась ему на грудь, и на рубашке появились следы соленых капель, скатывающихся с ее щек. За тонкой преградой ткани и кожи, билось его сердце, спокойно и ровно, не в пример ее собственному. Когда-то давно, кажется, в прошлом тысячелетии, после Датомира, Чубакка сказал ей, что это сердце вуки, такое же огромное и верное. Израненное предательствами и потерями... Дракон внутри зашипел. Боль, прокалывающая тысячами ледяных игл, разрывающая на части душу. Глаза, невозможно голубые, с вечно падающей на них светлой челкой... Дыхание мужа терялось где-то в расплетенных волосах,  расходясь теплым ветром от макушки, он прижимал к себе крепко, чувствуя - спустя столько лет и войн не мог не чувствовать, - и разделяя ее агонию. Рядом с Ханом было уютно и безопасно, и слабость, что не показавалась ни детям, ни брату, ни единой живой душе, оставляла свой след в дрожащих пальцах, каплях слез и прокушенной до крови губе. И пока она позволяла себе быть непростительно беспомощной и уязвимой в своей скорби, он был рядом, отгораживая от мира теплом и ровным сердцебиением. Обращая ее слабость в их силу.