Жребий

Азриэль проснулся внезапно. Его разбудил не гром за окнами Замка и не кошмар. Просто в какой-то момент сон выпустил его из объятий так резко, словно кто-то невидимый осторожно коснулся плеча мальчугана и шепнул на ухо: «проснись». Несколько секунд мальчик лежал неподвижно, глядя в полумрак детской. Дождь всё ещё стучал по высоким окнам. За стеклом вспыхивали далёкие отблески молний, серебряными прожилками рассекая небо Шеола. Обычно этот звук успокаивал его. Особенно, когда рядом была мама. Или папа. Сегодня что-то было иначе. Малыш сел на кровати и нахмурился. Странное ощущение возникает у детей задолго до того, как они начинают понимать причины происходящего. Он просто чувствовал, что что-то не так. Совсем не так. Он не чувствовал маму. Не будто бы она снова ушла навсегда или далеко, но... похоже. Мальчик откинул одеяло и осторожно спустил ноги на холодный пол. В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже Фриды и Наташи не слышно. Никто не следил за свечами, чтобы они не погасли. Никто не болтал за дверью, будто весь Замок задержал дыхание. Азриэль поднялся и вышел в коридор прямо в байковой пижаме. Сначала он направился туда, куда шёл всегда, когда что-то тревожило его сердце. К Мессиру. В детском сознании это казалось совершенно естественным. Если мир вдруг начинает вести себя странно, значит, нужно найти деда. Потому что он знает всё. Всегда. Отчего загораются и гаснут звёзды. Как сменяют друг друга времена года. Что было очень давно, а что совсем недавно. Как прогнать дурной сон и как видеть игрушки в огне. Высокие двери библиотеки показались впереди. Азриэль ускорил шаг, а потом и вовсе побежал. Он почти долетел до двери и сразу схватился за тяжёлую ручку. Дёрнул — ничего. Мальчик удивлённо моргнул и попробовал ещё раз, сильнее. Потом обеими руками, но дверь так и не поддалась. Азриэль замер. Библиотека Мессира никогда не была для него запретным местом — напротив — здесь он слушал истории, здесь сидел на коленях у Воланда и разучивал заклинания, здесь рассматривал старые карты миров и задавал бесконечные вопросы. А вот сейчас дверь оставалась закрытой. Азриэль приложил ладонь к холодному дереву. — Мессир?.. Тишина. Только шум дождя где-то далеко, и никто ему не ответил. Вот тогда тревога впервые превратилась в настоящий, острый, детский страх, потому что до этой секунды он был уверен, что найдёт кого-нибудь из взрослых. Любого. Папу…маму… Марго… Кого угодно, но теперь оказалось, что никого нет. Азриэль медленно отступил от двери и оглянулся. Коридор внезапно показался огромным и пустым. Мальчик судорожно вдохнул. Сердце забилось быстрее. Нужно найти папу. Скорее. Он развернулся и быстро побежал, как будто спасаясь от чего-то невидимого, что всё сильнее сжимало его маленькое сердце. Коридоры Замка мелькали перед глазами. Знакомые двери, арки, гобелены, лестницы…

***

Демон услышал его раньше, чем увидел. Тихое быстрое — шлёп-шлёп-шлёп — маленьких босых ножек. Азазелло обернулся. И вот он — растрёпанный, в пижаме, рубашка которой съехала с плеча, с запутавшимися волосами и заспанным лицом, но бегущий что есть мочи. — Папа! Азазелло не успел ничего сказать. Ребёнок врезался в него всем своим лёгким, тёплым весом, руки сразу взлетели вверх, цепляясь за отца, как будто это единственное, что держит мир на месте. Азазелло опустился на одно колено и автоматически подхватил Азриэля, прижал к себе… и только тогда выдохнул. Глубоко. Тяжело. Почти неслышно. — Что ты делаешь в коридоре? — тихо, хрипло, но без упрёка спросил он. Мальчик ничего не ответил, лишь упрямо уткнулся лицом ему в шею, горячим лбом — под подбородок, и замер. — Я к маме хочу… Азазелло провёл рукой по его спине — медленно, один раз, второй… — Ты должен спать. Мама… ей очень тяжело, но она сильная, ты же знаешь? Родить малыша — адский труд, а у нас на свет должны появиться две твоих сестрёнки. Маленькие пальцы крепче сжали ткань его рубахи. — Все равно я к ней хочу… Это прозвучало не капризно. Слишком тихо для каприза. Азазелло закрыл глаза на секунду. Он поднялся, не отпуская Азриэля, подхватил выше, удобнее — так, чтобы ноги ребёнка обхватили его пояс, и пошёл по коридору обратно к детской. Шаги стали медленнее. Спокойнее. Размеренее. Он надеялся убаюкать сына как можно скорее, как будто сам себя успокаивал этим ритмом. Детская встретила их мягким лунным светом. Азазелло не стал зажигать свечей — только положил сына на кровать — мальчик сразу потянулся обратно. Азазелло вздохнул сквозь едва заметную усмешку: — Ладно. Он сел рядом, снова прижал сына к себе, рука — на маленькой кудрявой голове, пальцы медленно перебирают прядь за прядью. Точь-в-точь как у Сиви. — Мама очень сильная, — повторил он тихо, глядя куда-то в сторону, — с ней ничего не случится. Это было почти молитвой. Мальчик моргнул, глядя на него снизу вверх золотыми глазами. — Правда? Его взгляд впервые дрогнул. Азазелло наклонился, коснулся губами виска ребенка. — Правда. Он не имел права на другое слово. Мальчик закрыл глаза не сразу, сначала просто лежал, держась за руку отца. Азазелло не двигался. Даже когда дыхание сына стало ровным, даже когда хватка ослабла. Он сидел. Смотрел. Слушал. Как будто это — единственное, что сейчас удерживает его от того, чтобы встать и… нарушить её приказ. Ринуться к ней… Но он не встал. Он остался. Потому что у него на руках спал их сын и потому что она решила снова остаться наедине с собственной болью. Только когда мальчик окончательно уснул, Азазелло осторожно освободил руку, поправил одеяло, задержался на секунду — слишком долгую для него — и тихо, почти беззвучно сказал: — Спи.

***

Путь обратно казался длиннее, чем прежде. Переноситься свободно в Замке с помощью колдовства, как раньше, было слишком затратно для магических сил — Бездна Небытия медленно приобретала равновесие, каковым ей и следовало быть, магия перегруппировывалась, и никто не расходовал ее зря. Кроме Сивиллы и ее шутки с цветами, разумеется. Коридор не изменился и не стал длиннее — просто в груди Азазелло всё это время жило одно-единственное движение, одно-единственное направление: назад. К ней. В комнату, где он оставил Сиви наедине с последними схватками, болью, злостью, её упрямством и тем страшным спокойствием, которое появлялось в ней всегда, когда она уже что-то решила. Он шёл быстро, но не бежал. Пока ещё — не бежал. Ему казалось, что стоит сорваться на бег, и тогда рухнет последний барьер между ним и паникой. А Азазелло не позволял себе паники. Никогда. Ни на поле боя, ни перед ликом древних богов и чудовищ, ни у кромки Бездны, неи тогда, когда миры рушились под ногами, ни тогда, когда от его рук умирали те, кого он сам обрёк на смерть. Но сейчас каждый шаг был похож на удар сердца. Сиви. Сиви. Сиви. Он остановился перед дверями их покоев на одно мгновение. Только на мгновение. Его ладонь легла на створку — горячая, сильная, привычная к рукоятям мечей, к поводьям адских коней, к кузнецкому молоту, к телу любимой женщины. Дерево под ладонью было прохладным. Тишина за дверью была неправильной. Абсолютной. Не той краткой передышкой между схватками, когда Сиви, стиснув зубы, восстанавливала дыхание заново и смотрела перед собой пустым, сосредоточенным взором, будто видела дорогу, по которой одной ей предстояло пройти. Нет… Это была тишина комнаты, из которой ушло главное. Азазелло распахнул дверь. Первым, что он увидел, было их роскошное ложе — пустое и окровавленное. Смятые простыни. Сброшенная на пол Сивиллина шаль. Фарфоровая чаша с ледяной водой, к которой она так и не притронулась. Подушки, сваленные у изголовья. След ладони на покрывале — там, где она держалась, когда схватка забрала её целиком. Потом он увидел кровь на полу: тёмные, тяжелые капли, неровная дорожка, ведущая к маленькой двери в углу — той самой, о которой в обычные дни почти никто не вспоминал. Азазелло замер от того, что понял сразу всё — она не отправила его к Азриэлю потому, что хотела несколько минут тишины. Она отправила его к Азриэлю потому, что решила уйти. Одна. На последней стадии родов. Кровь в его жилах стала огнём. На долю секунды мир покрылся красной пеленой — настоящим боевым сужением зрения, когда остаются только цель, путь и то, что нужно уничтожить, если оно стоит между тобой и целью. — Сиви… Её имя не прозвучало громко — оно вышло из него хрипом, почти рыком. Он пересёк комнату одним рывком, распахнул маленькую дверцу так, что старая петля треснула, и тёмный коридор дохнул в лицо холодом, пылью, камнем и кровью. Её кровью. И вот тогда он побежал. Не как древнейший демон - Лорд Командующий адскими легионами, а как зверь. Как муж, который вдруг понял, что его обманули любовью. Что она защитила его от своей собственной боли, когда решила оградить его от страха. Снова решила за него! «Черт, зачем же ты…» Коридор был слишком узким для его плеч, для его ярости, для крыльев, которые рванулись наружу и тут же ударялись о камень, распахнувшись неполностью, ломая воздух, сбивая пыль с потолка. На стене — красный след её ладони. Ниже — мазок крови. Бурые отпечатки ног. Ещё дальше — длинная полоса, будто она в какой-то момент сползла по камню или удерживалась за него, чтобы не упасть. Азазелло почти не дышал. Каждый след был для него говорящим: ...Здесь она остановилась... ...Здесь боль ударила сильнее... ...Здесь она прислонилась лбом к стене, задыхаясь... Здесь проклятая, невозможная, любимая, упрямая девчонка уже пошла дальше. — Я убью тебя, — прошептал он сквозь зубы, и в голосе его была неимоверная, необъятная боль.

***

Азазелло не помнил, как именно открыл дверь библиотеки. Потом он будет честно пытаться восстановить этот момент в памяти и не сможет. То ли ударил плечом. То ли выбил её ногой. То ли сорвал с петель магией. Какая разница? Дверь исчезла с его пути, и он влетел внутрь. Первое, что он увидел, была кровь. Много крови. Слишком много крови. Она была повсюду: на каменном полу, на стенах, на ковре, на каминной решётке, на перевёрнутом кресле. На руках Повелителя Теней по локоть. На его закатанных рукавах, на седых волосах. Даже на его лице. Так много крови, что на одно страшное мгновение Азазелло перестал слышать вообще что-либо. Ни дождь. Ни собственное дыхание. Только кровь. …Сиви… Нет! Нет! Нет!!! Потом он услышал крик. Пронзительный, требовательный, возмущённый. Новорожденные младенцы. Его дети. Глаза наконец начали видеть по-настоящему. Сивилла полулежала на опрокинутом кресле перед камином. Почти голая. Бледная. Мокрая от пота. С распущенными рыжими волосами, прилипшими к щекам и шее. Измождённая настолько, что, казалось, её вот-вот унесёт первый же порыв ветра. И при этом… Она улыбалась. Проклятая ведьма улыбалась, словно не истекала кровью прямо сейчас, словно не заставила его пройти через все круги личного ада, словно не решила в одиночку родить близнецов в библиотеке собственного отца! Улыбалась и держала у груди двух одинаковых младенцев, невозможно крошечных. Одна из девочек сердито и требовательно кричала. Вторая тихо плакала и смотрела вокруг с таким удивлённым вниманием, будто уже пыталась понять устройство Вселенной. Сивилла подняла на него синие, счастливые, совершенно бессовестные глаза и усмехнулась. — Ты опоздал, демон. Азазелло так и остался стоять посреди комнаты, не в силах пошевелиться и не в силах вдохнуть. Не в силах отвести. Это — не видение. Не чудо и не сон. Это — его дочери. Его. А женщина, которая сейчас смотрела на него с этим наглым торжеством победителя, только что подарила ему весь мир дважды. — Я убью тебя. — Врёшь.

***

Дверь за спиной Азазелло снова распахнулась. Маргарита появилась почти одновременно со следующим криком младенцев. В руках у неё были чистые, тёплые, приготовленные заранее пелёнки. Она влетела в библиотеку и замерла всего на одно мгновение, ровно настолько, чтобы увидеть кровь, Принцессу, её новорожденных детей. И Воланда. Всё остальное перестало существовать. Князь Тьмы всё ещё стоял на коленях подле дочери, по локоть в её крови. На нём было так много крови, что на миг Маргарите показалось, будто Воланд сам ранен. Он смотрел на новорождённых так, словно до сих пор не мог поверить, что они действительно существуют. Как будто Вселенная только что снова совершила невозможное. Маргарита резко выдохнула и быстро молча пересекла комнату. Подхватила со стола графин. Налила вино в первый попавшийся бокал. Опустилась рядом, одной рукой крепко обхватила затылок супруга. Почти властно. И приказала: — Пейте. Он поднял на неё взгляд рассеянный и слишком далёкий, такой взгляд она видела всего несколько раз. Воланд послушно взял бокал из её рук и осушил его залпом. ...И только тогда впервые глубоко вдохнул. Маргарита забрала пустой бокал. Коснулась его щеки лишь на секунду и тихо сказала: — Они живы. Он прикрыл глаза на мгновенье: — Да. Только одно слово, но голос прозвучал так, словно он только что вернулся с края Мироздания. Маргарита поднялась и подошла к Сивилле. Та выглядела откровенно ужасно, много хуже, чем после появления на свет Азриэля и при этом улыбалась так нагло и самодовольно, что хотелось одновременно обнять её и придушить. — Ну что? — хрипло спросила Сивилла. — Я же говорила, что справлюсь. — Вы невыносимая женщина, Ваше Высочество. — Это наследственное. Маргарита закатила глаза. Она осторожно взяла из рук Сиви старшую девочку. Ева уже не плакала. Она смотрела спокойно и внимательно синими глазами, удивительно похожими на материнские, словно уже изучала мир, в который только что пришла. Совсем рядом София немедленно выразила своё несогласие с существующим порядком вещей громким возмущённым воплем. — И вот это тоже наследственное, — заметил Воланд. Сивилла довольно ухмыльнулась. — Конечно. Маргарита быстро и уверенно завернула сначала одну малышку, а потом и вторую. Проверила, удобно ли им, поправила край ткани, после чего повернулась к Азазелло. Тот всё ещё стоял неподвижно, словно боялся пошевелиться, словно любое движение могло разрушить происходящее. — Милорд, — сказала Маргарита неожиданно мягко и протянула ему Еву. Азазелло машинально подставил руки. Девочка оказалась почти невесомой. Он видел кинжалы тяжелее. Видел книги тяжелее, но никогда в жизни не держал ничего столь невесомого и драгоценного. Потом Маргарита вложила в его вторую руку Софию. Та немедленно закричала ещё громче. Азазелло окончательно растерялся, но лишь прижал обеих малышек к себе крепче. Сивилла наблюдала за этим несколько секунд, а потом тихо, хрипло и счастливо рассмеялась. — Ну?!, —Она приподняла бровь. — Они не укусят. София немедленно издала возмущённый вопль. Сиви задумалась. — Хотя за младшую я бы не поручилась. Азазелло хрипло рассмеялся и поцеловал обе крошечные влажные макушки.

***

Маргарита снова исчезла за дверью. В библиотеке впервые стало тихо. Даже гроза за окнами угомонилась, словно сама Вселенная решила ненадолго передохнуть. Сиви полулежала на подушках, устроенных Воландом у камина. На руках у неё снова были обе дочери. Груди обнажены, соски налиты, готовы. Ева уже не плакала. Маленький кулачок упирался матери в грудь, София, напротив, беспокойно искала сосок, теряла его, недовольно фыркала и пыталась присосаться снова. Азазелло сидел рядом на полу, не выпуская из поля зрения ни одну из трёх. Сивилла посмотрела на него и усмехнулась. — Ты выглядишь как безумец. — Это заразно. — От меня? — Вне всякого сомнения. Воланд коротко фыркнул. Сивилла победно улыбнулась. Потом осторожно перевела взгляд на дочерей и попыталась устроится так, что бы им было удобнее присосаться, не смотря на все еще клокочущую боль в теле. Её лицо изменилось. Смягчилось. Стало совсем другим. Таким его видели немногие. Очень немногие. Она коснулась пальцем щёчки Софии. Потом Евы. — Идите сюда, маленькие любимые чудовища… Голос её был почти шёпотом. Девочки наконец-то нашли груди, словно поняли, что делать. Сивилла резко выдохнула. Закрыла глаза. на секунду. Всего на секунду, и по её лицу вдруг пробежало такое облегчение и блаженство, что Азазелло почувствовал болезненный укол где-то под рёбрами, потому что только сейчас понял — она действительно боялась Просто не позволяла никому заметить. — Вот так, — тихо сказала Сивилла. — Что? Она открыла глаза. Посмотрела сначала на Еву, потом на Софию. — Теперь всё правильно. И впервые за всё время в её голосе не было ни язвительности, ни упрямства, ни вызова. Только счастье. Чистое. Абсолютное. Почти детское. Воланд смотрел со стороны на свою семью. — Добро пожаловать, Принцессы. Азазелло то поглаживал Сиви по влажным волосам, то прикасался к одной из дочерей.

***

Вернулась Марго в сопровождении Наоми и Рут. Они остановились на пороге и невольно улыбнулись увиденному. Наоми подошла ближе. Привычно и спокойно, без всякой суеты. Она посмотрела на младенцев. На Сивиллу. На Воланда. На Азазелло. И вдруг нахмурилась совсем чуть-чуть, настолько незаметно, что никто этого не увидел, кроме Рут. Та знала мать слишком хорошо. — Что? — тихо спросила она. Наоми не ответила сразу. Она всё еще смотрела на Сивиллу. На её губы. На цвет лица. На дыхание. На то, как тяжело ей держать голову, на то, как медленно она моргает и на то, как странно блестит пот на её висках. Наоми подошла ещё ближе и взяла её за запястье. Пульс был слишком быстрым. — Сиви… — Нет. — Сивилла. — Нет! Наоми подняла глаза. — Дай детей их отцу, Принцесса, немедленно.

***

Голос Наоми прозвучал негромко. И всё же в комнате вдруг стало так тихо, словно сами стены прислушались. Сивилла медленно подняла голову. На её губах ещё жила слабая улыбка. Та самая — победная, упрямая и счастливая. Она выглядела так, будто только что выиграла очередную войну и теперь собиралась наслаждаться заслуженной победой. — Наоми… Пожилая женщина склонила голову, как склоняла ещё тогда, на Земле, когда перед ней стояла измученная девчонка с глазами загнанного зверя. — Ваше Высочество. — Не начинай. — Я прошу прощения. Но… это именно то, чего я боялась. Сивилла нахмурилась. Что-то в тоне Наоми было неправильным. Слишком осторожным и слишком мягким. Наоми крайне редко просила прощения заранее. — Наоми! — Прошу вас, отдайте девочек Лорду Командующему. София сердито завозилась у груди матери. Ева сонно причмокнула, не открывая глаз. Сивилла инстинктивно прижала обеих ближе, почти защищая, почти пряча. В её глазах впервые появился ужас. Наоми смотрела не на детей — на неё. На побелевшие губы и неестественный блеск кожи и холодную испарину. Рут стояла рядом и молчала, но лицо её постепенно теряло краски. Она тоже начала понимать — ещё не всё, но достаточно. Воланд медленно поднялся. Что-то необратимо изменилось в атмосфере, словно счастье, наполнявшее библиотеку ещё несколько мгновений назад, вдруг стало истончаться. Расползаться по швам. Аура Сивиллы мерцала, слабо искрила и исчезала, он потянулся к ней своей силой и…натолкнулся на стену холодной пустоты. — Что происходит?! Наоми впервые отвела взгляд от Сивиллы. — Не знаю, Повелитель. Это была правда. Она действительно не знала, но она слишком много лет прожила среди женщин, чтобы не узнать настоящую беду. Сивилла закрыла глаза на секунду. Потом открыла снова и нахмурилась, будто просыпалась, будто на несколько мгновений провалилась куда-то слишком глубоко. — Странно… Наоми опустилась на колени рядом очень осторожно, как человек, который боится спугнуть что-то невидимое. Её ладонь легла на запястье Сивиллы. — Милорд. Азазелло ответил мгновенно. — Что? — Заберите девочек. Сейчас же. На этот раз даже Сивилла не попыталась спорить. Она только посмотрела на дочерей. Потом осторожно поцеловала сначала Еву и тут же Софию и передала Азазелло обеих. Едва дети исчезли из её рук, голова Сивиллы неожиданно откинулась назад, и Воланд увидел раньше остальных ту пустоту, которая на мгновение мелькнула в глазах дочери, когда её глаза закатились, и впервые за всю ночь почувствовал настоящий страх. Магия откликнулась мгновенно. Сила, способная удерживать звёзды на их орбитах, потекла через его ладонь к дочери. И… Ничего. Магия не исчезла. Её не было недостаточно — она просто не находила, куда войти, словно перед ним не было ни Принцессы Шеола, ни обычной смертной женщины, истекающей кровью после тяжелейших родов. Воланд замер на одно страшное мгновение и попробовал снова. Сильнее. Глубже. И снова не получил ответа. Снова Небытие требовало Сивиллу назад. Немедленно. — Нет… — тихо произнёс он. Сиви начала дрожать. Не от холода или страха — её физическое воплощение заканчивалось, дойдя до придела. И она это понимала. Ещё столько нужно успеть. Но — не суждено. Именно это слово Воланда заставило Наоми побледнеть окончательно. Потому что она не знала магии и не понимала её законов, но она прекрасно понимала выражение лица мужчины, который привык побеждать всё на свете и вдруг обнаружил нечто, над чем не властен. Сивилла медленно повернула голову и посмотрела на отца. Взгляд был умоляющий. Прощающий. Прощающийся. Впервые в жизни. Потом на Наоми. Потом вниз — туда, где по камню продолжала течь тёмная кровь и впервые за весь вечер улыбка исчезла полностью с её лица. — Ох… Очень тихо. Почти удивлённо, словно она только сейчас поняла то, что Наоми увидела несколько минут назад. — Вот ведь дрянь… — У неё на протяжении всей беременности было крайне тяжёлое малокровие. В моем мире женщины с таким не выживали вообще. А она выносила здоровых детей… Послед родить уже не сможет. А больше у неё ничего не осталось. Она им отдала всё, что имела. Судороги прошли по телу Сивиллы. Младенцы раскричались на руках у отца. — Я не могу добраться до неё магией, Мессир, — проговорил Азазелло тихо сквозь их крик. — Я знаю. И я — тоже. Она… мы её теряем. Как тогда. Воланд обхватил руками лицо дочери, ища глазами её угасающий взор. — Сиви! — Тише… — прошептала она, успокаивая его — не себя. — Не пугайте детей. Им ещё эту жизнь жить. Я люблю вас. Всегда любила. Даже, когда отчаянно делала вид, что это не так. На ее губах выступила кровь, и по телу снова прошла тяжелейшая волна судорог. Марго закрыла рукой рот в ужасе. Смерть пришла за Сивиллой Оршели, и на этот раз Небытие не собиралось отдавать то, что принадлежало ему. — Азазелло, — прошептала Сивилла, — Забери девочек отсюда. Не хочу, чтобы они это видели…

***

Азазелло и не думал подчиняться на этот раз. Он даже не сделал шага к двери. Так и стоял с двумя новорождёнными дочерьми на руках, прижимая их к груди так осторожно, словно вся его сила стала теперь не оружием, а опасностью, которую нужно сдерживать. Ева молчала, широко раскрыв синие глаза. София кричала — зло, яростно, требовательно, будто уже сейчас пыталась спорить с самой смертью. — Азазелло, — повторила Сивилла едва слышно. — Унеси их. — Нет, — сказал он. Одно короткое слово без ярости и без вызова. Сивилла попыталась нахмуриться, но лицо не послушалось. Вместо привычной злости по нему прошла тень растерянности, почти детской. София закричала громче. Азазелло инстинктивно прижал ее крепче к своему плечу и зашептал что-то ей одной, затем снова обратился к жене: — Ты не отдашь мне их на прощание. Воланд всё ещё держал лицо Сивиллы в ладонях, и кровь из её носа и края рта стекала по его запястьям. Он смотрел в её глаза, но взгляд дочери всё время уплывал — не закрывался, не тускнел, а именно уходил куда-то внутрь, туда, куда даже он не мог последовать. — Сиви, — сказал он тихо. — Смотри на меня. Она попыталась. В самом деле попыталась, но в следующее мгновение тело её выгнулось так резко, что Маргарита вскрикнула. Не громко — коротко, испуганно, как человек, который увидел не боль, а что-то хуже боли. Наоми уже была рядом. Не повитуха. Не лекарь, лишь та, что видела слишком много женских смертей в грязных комнатах погибшего мира. — Рут, — сказала она, и та всё поняла, бросилась к сумке, которую принесла с собой, раскрыла её на полу, высыпая травы, полотна, ремни, ножи, иглы, пузырьки с густыми тёмными настоями. Всё это выглядело чудовищно просто рядом с сияющими картами миров, старинными книгами и кровью на руках Императора. — Послед не вышел, — сказала Наоми. В комнате стало холодно. Сивилла тихо рассмеялась — или попыталась. Получился только хрип. — Прекрасно… Даже это… решило… спорить… — Заткнитесь, Ваше Высочество, — сказала Наоми. Воланд поднял взгляд. — Что нужно делать? Наоми посмотрела на Повелителя Теней. На того, кому подчинялись миры, пантеоны, стихии, древние клятвы и сама ткань Мироздания. И ответила: — Магией ей не помочь. Нужно вытолкнуть послед из её чрева. Давите на низ её живота, что есть мочи, только костей ей не переломайте, Повелитель. Только так есть шанс остановить кровь.

***

Воланд не стал переспрашивать. Он лишь на одно мгновение посмотрел на Наоми — женщину из погибшего мира, женщину без титула, без магии, без древней крови и права стоять на коленях перед Императором Вселенной и отдавать ему приказ — и в этом взгляде не было ни гнева, ни оскорблённой власти, ни даже сомнения — только страшная, ледяная готовность. — Покажи мне, — приказал он. Наоми уже приподнимала рубашку Сивиллы, уже смотрела туда, куда не смотрел больше никто, кроме тех, кому сейчас было позволено спасать, а не ужасаться, и голос её стал сухим, коротким, почти злым от необходимости. — Рут, полотна. Много. Королева, держите её плечи. Если начнёт терять сознание — говорите с ней. Не давайте уйти. Повелитель, сюда. Ниже. Нет, не так. Сильнее. Ещё сильнее. Воланд положил ладонь на низ живота дочери. Сивилла открыла глаза и впервые за всю ночь испугалась по-настоящему. Не смерти и не боли, а того, что сейчас с ней будут делать. — Нет… Это было почти беззвучно. Почти детски. Воланд замер. Всего на долю секунды, и этой доли хватило, чтобы Наоми резко подняла голову. — Если вы остановитесь, она умрёт. Сивилла смотрела на отца. Синие глаза огромные, мутнеющие, полные ярости, боли и такого предательства, что Воланду на одно страшное мгновение захотелось отступить, отменить всё, приказать самой смерти покинуть комнату, разорвать ткань мироздания голыми руками, только бы не причинять ей боль собственноручно, но смерть не была вассалом… Не в случае Сивиллы Оршели. Никогда смерть не склоняла колено. И дочь его истекала кровью. — Прости, дитя, — сказал он. И надавил. Сивилла закричала, так, что София захлебнулась собственным плачем у Азазелло на руках, а Ева издала тонкий, испуганный звук. У Маргариты побледнели губы. Рут, видавшая слишком многое, всхлипнула и тут же прикусила губу до крови. Сивилла выгнулась всем телом, попыталась уйти от рук Воланда, от этой страшной, грубой, необходимой силы, но Маргарита уже держала её за плечи, прижимала обратно к подушкам, шептала что-то — не молитву, не заклинание, просто слова, человеческие, бессвязные, тёплые. — Сиви… Сиви, смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня. Ты здесь. Ты здесь. Девочки здесь. Азазелло здесь. Не уходи. — Убери… руки… — прохрипела Сивилла. Кровь шла быстрее. Наоми выругалась так грязно и по-земному, что в иной час Сивилла непременно оценила бы это, как проявление хорошего вкуса. — Ещё раз, Повелитель. Воланд снова надавил. И снова. Теперь Сивилла уже не кричала словами и даже не звуками, которые принадлежали бы ей самой. Это было ниже. Глубже. Древнее. Тело, из которого только что вышли две жизни, сражалось за третью — за свою собственную — и проигрывало так быстро, что все присутствующие чувствовали это кожей. Азазелло стоял неподвижно. Страшно неподвижно. С двумя младенцами на руках. Он мог бы разорвать горы. Мог бы выжечь города. Мог бы в одиночку пройти через любую армию, но сейчас всё, что он мог, — держать дочерей и не позволить собственной ярости убить всех вокруг. — Сиви, — сказал он глухо. Она повернула к нему голову с трудом, словно его голос был последней нитью, которую она ещё могла различить среди боли. — Не смей, — сказал он. Она моргнула. На губах её дрогнула почти улыбка. — Ты… уже… говорил… — Я скажу это ещё тысячу раз. София снова закричала, и Азазелло наклонил голову к крошечному лицу дочери, касаясь губами её лба. — Тише, малышка. Тише. Мама тебя слышит. И Сивилла действительно услышала. Её взгляд на мгновение прояснился. Совсем немного, но достаточно, чтобы увидеть: он держит их правильно. Неуклюже, слишком напряжённо и испуганно, но правильно. Ева прижата ближе к сердцу. София — выше, у плеча, там, где её крик бил ему прямо в ухо. Азазелло держал их так, будто держал саму причину, по которой мир обязан продолжать существовать. — Ты такой… хороший… отец… — прошептала Сивилла, — лучше… чем я — мать… всегда был. И… будешь. Он резко поднял глаза. — Не смей прощаться со мной. — Я… не… Новая судорога оборвала слова. Наоми почти легла всем весом на её живот, помогая Воланду, и в этом не было ничего красивого, ничего высокого, ничего достойного баллад и летописей. Была кровь. Был запах железа. Были руки. Была женщина, которую приходилось спасать так грубо, будто её вытаскивали не из родов, а из пасти зверя. И был страх. Настоящий. Живой. Непристойный. Наконец Сивилла захрипела и обмякла. Наоми резко подалась вперёд. На несколько секунд всё смешалось: полотна, кровь, руки Рут, побелевшие пальцы Маргариты, тяжёлое дыхание Воланда, младенческий плач, дождь за окнами, который снова ударил в стекло так яростно, словно Шеол пытался прорваться внутрь и тоже увидеть, выживет ли его Принцесса. Потом Наоми замерла. В руках у неё было что-то тёмное, тяжёлое, бесформенное. То, что должно было уйти само и не ушло. То, что едва не забрало Сивиллу вместе с собой. — Есть, — выдохнула Наоми. Никто не понял сразу. Даже Воланд. — Есть, — повторила она уже громче, и голос её впервые дрогнул. — Вышел. Маргарита закрыла глаза. Рут быстро прижала чистые полотна к лону, туда, где кровь всё ещё шла, но уже иначе — не той страшной свободной рекой, от которой у мира не оставалось будущего. Воланд не двигался. Он смотрел на лицо Сивиллы. Слишком белое. Слишком неподвижное. — Сиви. Ответа не было. Азазелло сделал шаг. Всего один, потому что больше не мог — обе дочери были у него на руках, и он вдруг понял, что если сейчас подойдёт ближе и увидит, что она не дышит, то уронит весь мир. — Сиви, — повторил Воланд. Наоми прижала пальцы к шее Принцессы. Тишина стала невыносимой. Бесконечной. Такой, в которой успевают состариться звёзды. Потом Наоми тихо сказала: — Жива. Азазелло закрыл глаза. Не выдохнул — просто не смог. София продолжала кричать ему в грудь, Ева смотрела на мир огромными синими глазами, Маргарита плакала молча, почти беззвучно, а Воланд всё ещё держал окровавленную ладонь у лица дочери, будто боялся убрать её. Сивилла Оршели лежала среди крови, полотен, обломков чужого достоинства и собственного невозможного упрямства. Живая. Пока.

***

Сивилла не открыла глаза сразу. Сначала изменилось дыхание, едва заметно, так тихо, что любой другой в комнате мог бы не услышать, не понять, принять за последнюю, случайную судорогу тела, которое ещё не успело признать собственную смерть. Но Воланд услышал, и Азазелло услышал. Даже София, всё ещё всхлипывающая у отца на руках, вдруг замолчала на один невозможный миг. Сивилла вдохнула. Неглубоко. Хрипло. Будто воздух был слишком тяжёлым, будто само существование теперь требовало от неё усилия, равного сотворению мира. Воланд склонился ниже. — Сиви. Ресницы дрогнули. Глаза открылись не сразу — сначала только тонкая синяя щель, мутная, усталая, почти без узнавания, потом взгляд медленно, с пугающим трудом собрался в одну точку. Сивилла долго смотрела на отца. Потом уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Тень прежней наглости, настолько слабая, что от неё хотелось не смеяться, а выть. — Вы… ужасно… выглядите, отец… Маргарита закрыла лицо ладонью и коротко всхлипнула. Воланд не улыбнулся. Не смог. Только провёл большим пальцем по виску дочери, убирая прилипшую мокрую прядь, и сказал тихо: — Молчи. Сивилла моргнула. — Вот… опять… Голос её был едва слышный и полностью обессиленный. — Раздаёте приказы… Наоми выдохнула резко, почти сердито, и прижала свежее полотно крепче. — Госпожа, если вам вдруг пришло в голову продолжить блистать остроумием, отложите это хотя бы до тех пор, пока перестанете умирать у нас на руках. Сивилла медленно повернула глаза к ней. — Я… уже не умираю. — Разумеется, — сухо ответила Наоми. — Вы просто решили устроить всем присутствующим незабываемый рассвет. — Молчи, женщина. Рут тихо, судорожно рассмеялась и тут же прикусила губу. Сивилла попыталась вдохнуть глубже, но тело ответило болью; лицо её исказилось, рука судорожно дёрнулась к животу, туда, где ещё недавно была тяжесть двух маленьких миров, и не нашла их. Взгляд её мгновенно изменился. Паника. Острая и материнская. Иррациональная. — Девочки… Азазелло сделал шаг ближе. Обе дочери были у него на руках. Ева лежала тихо, будто слушала каждый звук, с открытыми тёмно-синими глазами, София сердито сопела, красная от собственного крика, живая, возмущённая, уже не согласная ни с одним законом мироздания. Сивилла посмотрела на них. И что-то в ней отпустило. Нечто более глубокое, чем боль и страх. Она медленно выдохнула, и по её лицу вдруг прошла такая нежность, что Воланд отвернулся бы, если бы мог. — Вот… — прошептала она. — Хоть это… я сделала правильно. Азазелло застыл. Сивилла смотрела только на детей. — Я ведь думала… раньше… — слова давались ей тяжело, каждое будто приходилось вытаскивать из крови, из боли, из той темноты, которая всё ещё была рядом. — Думала… что стоит мне захотеть… по-настоящему… и всё всегда будет так, как я велю. Она слабо усмехнулась. — Всегда... Воланд закрыл глаза. Это и было правдой. Страшной, чистейшей правды Сивиллы Оршели. Девочки тихо шевельнулись у Азазелло на руках. — Я хотела свободы… получила войну. Хотела любви… получила кровь. Хотела победить… пришлось почти умереть. Хотела быть сильной… а сейчас даже рукой двинуть не могу. Она чуть повернула голову к Азазелло. И улыбнулась устало и виновато. Почти по-детски. — Ненавижу… это признавать. Он смотрел на неё так, будто каждое её слово вызвало у него физическую боль. Она снова посмотрела на девочек. — Но они… они такие необыкновенные. София тихо пискнула, будто возмутилась недостаточно торжественной формулировкой. Сивилла почти рассмеялась, но вместо смеха из горла вышел болезненный хрип. — Да, да… особенно ты. Азазелло сжал челюсть. — Сиви. Она не послушала. Разумеется. — Береги их. И Азриэля. Ты — лучшее в их жизни. Азазелло очень медленно поднял голову. — Что?! Сивилла моргнула, взгляд её снова начал уплывать, но она упрямо удержала его на лице мужа. — Береги… их. Еву. Софию. Азриэля. Всех троих. Не дай… никому… решать за них. Никому. Даже мне… если я… — Заткнись! Голос Азазелло был опасно низким. Сивилла попыталась нахмуриться. — Я всего лишь хочу… — Нет. Это было уже не просто слово. Это был удар. Сивилла поражённо замолчала. Азазелло стоял с двумя новорождёнными дочерьми на руках посреди библиотеки, в луже крови своей жены, и лицо его стало таким, каким его видели перед смертью те, кто успевал понять: перед ними не воин, не демон, не лорд, а древнее пламя, которому причинили боль. — Нет, — повторил он ещё тише и страшнее— Ты не оставишь мне их. Не сейчас. Не так. София снова заплакала. Ева молча смотрела на отца. — Азазелло… — Нет! На этот раз он сорвался. Слово взорвалось в комнате так, что дрогнули стёкла в высоких окнах, а дождь за ними будто на мгновение ударил сильнее. — Ты не смеешь лежать здесь, вся в крови, едва живая, и раздавать мне детей как наследство перед смертью. Сивилла смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Я не… — Ты именно это и делаешь! Он шагнул ближе, и Воланд впервые не остановил его, потому что эта ярость принадлежала ему по праву. — Всю жизнь, Сиви. Всю треклятую жизнь ты решаешь за всех. За себя. За меня. За своего отца. За детей. За Империю. За всё чёртово Мироздание. Ты уходишь одна. Рожаешь одна. Умирать тоже решила одна?! — Я… не решила… — Заткнись! Она вздрогнула. Не от страха — от того, что он сказал правду слишком точно. Азазелло дышал тяжело, и обе девочки у него на руках беспокойно шевелились, чувствуя отца, его огонь, его ужас, его бешеную, раскалённую любовь, которой было слишком много. Демон с огромным усмлием заставил себя говорить тише. — Ты будешь беречь их сама. Вместе со мной. Не смей сдаваться! Сивилла закрыла глаза. — Азазелло… — Нет. Смотри на меня. Не смей закрывать глаза сейчас! Она не открыла. Он наклонился ниже, почти к самому её лицу, всё ещё держа дочерей и првелительно сказал: — Смотри на меня, человечек. Ресницы дрогнули. Синие глаза открылись. — Ты будешь беречь их, — повторил он. — Любить их. Учить их невозможным вещам. Портить им характер. Врать, что это не ты заколдовала мои сапоги. Спорить со мной из-за их платьев, игрушек, оружия, наставников и каждого мужчины, который посмеет посмотреть на них через много-много лет. Сивилла смотрела на него. Слёзы вдруг выступили у неё в глазах. Она редко плакала от боли. Не тогда, когда её тело и душа разрывались на части, не тогда, когда кровь покидала её потоком, а сейчас — заплакала. — Ты… невыносим… — Учился у лучшей. — Я так устала… — Знаю. — Очень. — Знаю. — Мне так холодно. Воланд сразу наклонился ближе, Наоми быстро сменила полотна, Рут поднесла травяной настой, Маргарита уже снимала собственную накидку, чтобы укрыть Сивиллу поверх одеял. Азазелло стоял неподвижно ещё мгновение, а потом опустился на колени рядом с ней с двумя дочерьми на руках и осторожно приблизил их к Сивилле. — Вот и грейся. Сивилла посмотрела на детей, а потом подняла взгляд на него. — Ты же… злишься. — Неимоверно. — Потом будешь орать на меня? — Да. И не только орать. — Долго? — Очень. Её губы дрогнули. — Хорошо… Она не могла поднять рук и это было невыносимо. Азазелло видел это. Он понял раньше, чем она успела попросить и положил Еву рядом с её плечом, так, чтобы крошечная щёчка касалась кожи матери, потом Софию — с другой стороны, ближе к сердцу, туда, где малютка сразу же сердито пискнула и уткнулась носом в Сивиллину грудь. Сивилла закрыла глаза. По щеке скатилась ещё одна слеза. — Вот… — прошептала она. — Теперь… правильно. Азазелло сжал её ледяные пальцы. — Нет, — сказал он. — Правильно будет, когда ты выживешь. Сивилла почти улыбнулась. — Приказ? — Мольба. Она открыла глаза. И в этот миг ей стало ещё страшнее. ...Потому что Сивилла Оршели поняла... Не Воланд, не Азазелло, не Наоми не заставили её понять... Она сама поняла впервые в жизни, что одной воли недостаточно, что можно хотеть жить, можно приказать себе жить, можно быть Сивиллой Оршели, дочерью Дьявола, женой Азазелло, матерью наследников, женщиной, вошедшей в Небытие и вернувшейся обратно... И всё равно тело может не послушаться.

***

И именно в этот момент дверь библиотеки распахнулась вновь, ударившись о стену. Все обернулись не сразу. Сначала никто вообще не обратил внимания — слишком много произошло здесь. Слишком много крови. Слишком много страха. А потом раздался голос тонкий и сонный. Испуганный. — Мама?.. Мир остановился. Азазелло побледнел. Даже София перестала кричать на секунду. В дверях стоял Азриэль. Такой же растрёпанный и босой, в той же самой байковой пижаме. Такой маленький. Его взгляд скользнул по Воланду. По Маргарите. По отцу. По крови… По крови… По крови… По крови… …А потом нашёл мать… Мама лежит. Мама бледная. Мама не встаёт. Мама умирает. Азазелло шагнул вперёд мгновенно. — Азриэль. Слишком поздно. Мальчик уже сорвался с места и побежал прямо через всю библиотеку, мимо отца. Мимо Марго. Мимо самого Воланда! Будто их не существовало. Будто существовал только один человек во всей Вселенной. Одна женщина — его мать. Сивилла увидела его и впервые за всю ночь её лицо изменилось не от боли и не от страха, не от приближения смерти, а от чистейшего материнского ужаса. — Нет… Сыночек! Она закричала почти беззвучно, но Азриэль уже бросился к ней и упал рядом на колени. Схватил руку матери обеими ладошками, прижался лбом к окровавленным пальцам, словно боялся, что она исчезнет прямо сейчас. — Мамочка! Голос дрогнул и сломался. И вся библиотека внезапно стала слишком маленькой для этого звука. — Мамочка… Сивилла судорожно втянула воздух. Боль не исчезла. Кровь не исчезла. Смерть не исчезла. Но только он имел значение. Её сын. Её первенец. Её сердце, которое научилось биться отдельно от неё. — Азриэль… Она попыталась поднять руку, чтобы обнять и его, и не могла. Мальчик сам прижал её ладонь к своей щеке. — Я тебя так искал… Везде. Сивилла закрыла глаза на мгновение от боли за своего ребёнка, которая была сильнее любой боли тела. — Я знаю… — У тебя дверь была заперта. — Да, малыш... — И Мессир не отвечал. — Знаю… Азриэль всхлипнул совсем тихо, изо всех сил пытаясь оставаться храбрым. Как взрослый. Как старший. Как сын Сивиллы Оршели и Азазелло, но ему еще не было и пяти. — Мама… Он посмотрел на неё прямо в глаза. — Ты же не уйдёшь опять? Тишина. Абсолютная. Мёртвая. Даже дождь будто перестал существовать. Даже Ева и София притихли. Сивилла смотрела на сына. На его огромные золотые глаза, на дрожащие губы, на руки, вцепившиеся в неё так крепко, словно они одни удерживали её в мире живых, и впервые в жизни не знала, что ответить своему ребёнку, потому что всегда отвечала сразу на любой его вопрос. Всегда — на любую угрозу. Но сейчас… Сейчас она не знала, сможет ли сдержать обещание. Одна секунда. Вторая. Третья. Азазелло вдруг понял, что готов убить её за это молчание. Не смерть. Не Небытие. Её. Потому что их мальчик смотрел на неё. Ждал. Верил ей… А она молчала. Сивилла увидела это. Увидела ярость мужа. Увидела ужас и боль Маргариты. Увидела лицо собственного отца, будто ставшее старше ещё на тысячу лет, и тогда медленно перевела взгляд обратно на сына. Сиви собралась с силами и...солгала. Осознанно и красиво. Так лгать умеют только матери. — Нет, маленький мой. Азриэль сразу всхлипнул так, будто всё это время не дышал. — Правда? Сивилла посмотрела ему в глаза. Закрыла собственные. Потому что если существует грех страшнее лжи ребёнку, то она его не знала. — Правда. И Азриэль поверил ей сразу и безоговорочно. Так верят только дети своим матерям. Мальчик прижался к её руке крепче. Уткнулся лицом в ладонь, и наконец заплакал навзрыд, так, что у Маргариты покатились слёзы, а у Воланда впервые за всю ночь дрогнули губы. Даже боги могут быть бессильны перед смертью. Магия может быть перед ней бессильна. Смерть спорит с самой судьбой, но даже она может в редчайший миг милосердия Великих Сил отступить перед горем ребёнка, который просто любит свою мать.