Это безумное лето

Наша история произошла в небольшом областном городе с населением в сто тысяч человек. Городок довольно провинциальный: всего один кинотеатр, пять школ и два ВУЗа — политехнический и педагогический. В последнем учусь я. Уже окончила второй курс. Летом я подрабатывала репетитором, готовила к школе маленьких детей. Денег было немного, но хоть какая-то копеечка. И в самый разгар своей профессиональной подготовки мне пришлось столкнуться с довольно тяжёлым случаем, игнорировать который я не могла. Начну по порядку. У меня есть сестра Люба, ей 16, она закончила девятый класс и решила, что ей не подходит судьба учительницы младших классов в школе захолустного города, потому подала документы в экономический колледж, что в центральном для нашей области городе. Балл у неё неплохой, только толи от ума большого, толи от возраста такого у Любы конкретно поехала крыша. Хотя звоночки были уже давно. Отец ушел из семьи, когда Любе только исполнилось 13. После этого от нашей милой юбочки-платьица-косички девочки не осталось и следа. Она стала называть себя панком, начала носить мешковатую одежду, много материться, не стесняясь мамы. Все реже мы видели её со своими подругами и все чаще с какими-то сомнительными парнями. Так продолжалось год-полтора. Потом стало еще хуже. Она почти не выходила из своей комнаты. В школу ходила с жуткой неохотой, иногда маме приходилось включать злобного диктатора, чтобы заставить её подняться с кровати. Все свое свободное время она читала книги. От одних только обложек мамой становилось не по себе. В названиях часто встречались «смерть», «отчаяние» и «безысходность». Я пыталась с ней разговаривать и не раз. Но она отвечала односложно, если снисходила до ответа на вопрос. Мамины подруги говорили, что это возрастное, что все пройдет. Но как они, знающие Любу только по рассказам, могли судить? Мы с мамой знали, что Люба очень умная, и потому сложная. Сама она говорила, что её никто не понимает. К несчастью, мы с мамой, два педагога и самых близких человека, ничем не могли ей помочь. Для нас она была далеким островом, путь до которого пролегал через неспокойное море. И вот в апреле-мае она перестала выходить из комнаты, чтобы разделить с нами трапезу. Я решила, что она не хочет нас видеть и начала относить еду ей в комнату. Но, когда я приходила забрать грязную тарелку, я обнаруживала, что сестра едва притрагивалась к еде. Поначалу я не говорила об этом маме, чтобы она не волновалась. Но к июню Люба похудела настолько, что её было невозможно узнать. Её вечные синяки под глазами обрисовались еще сильнее. На наши с мамой сетования она отвечала взрывом ярких эмоций. Мама плакала из-за этого. Я пыталась вразумить сестру. Но наши беседы скорее можно называть дрессировкой. Только дрессировщиком была она. Как только я открывала рот, она начинала кричать и отталкивать меня. Вскоре я устала и перестала к ней приближаться. Я успокаивала себя мыслью о том, что все и так пройдет. А мне надо сдавать сессию. Поэтому все внимание я сконцентрировала на конспектах. Мама стала звонить отцу, просила его приехать. Но у него было какое-то исследование в Чехии — он биолог, точнее область не могу сказать, не помню. Он согласился поговорить с ней. Мы думали, что у Любы это все из-за разлуки с отцом. Он совсем не навещал нас: работа и новая семья забирали все его время. Но мы ошибались. Отец был послан также как и мы с мамой. Ему даже сильнее досталось, в отношении его она сказала «ненавижу». Также «ненавижу» она сказала в отношении себя в начале июля, когда с её лица спали милые щечки. Я так испугалась, когда увидела её, что нарушила свое слово больше никогда с ней не начинать разговор. Как ни странно, на этот раз он получился. — Я знаю, что я дура, идиотка, — плакала она. — Как я себя ненавижу, все это. Терпеть не могу своё тело. Никогда я не буду красивой! Все мои слова летели в пустоту. Я даже показала её старую фотографию, где ей 12, и она стоит в платье у новогодней елки и улыбается. Люба в сердцах разорвала её на маленькие кусочки. Все мои мысли стала занимать моя сестра. Я не могла нормально концентрироваться на своей работе. Работа с детьми перестала приносить мне радость. Если я не могу помочь сестре, то какой из меня психолог? Как я могу работать с младшими классами? Только в тот момент я поняла, какую ответственность взвалила на свои плечи, выбрав эту специальность. Возможно, помощь Любе нужна была гораздо раньше, но я была слепа. Я боюсь за Любу. И в её лице за всех тех детей, которых не смогу понять. Ближе к середине июля я осознала, что крыша начинает ехать у меня. Почему-то я вспомнила о своем одногруппнике, Льве. Из шестнадцати человек в группе у нас было три мальчика: один косил от армии, второй не совсем мальчик и третий этот Лев — самый противный из всех людей, которых я встречала. Он не мыл голову, всегда ходил неопрятно одетый, но в то же время таскал с собой дипломат, будто он должен был перевесить весь его образ отшельника своей солидностью. И в дипломате помимо учебников всегда лежали какие-то странные книги. Многие поэтому считали его сектантом. В каком-то бреду я набрала его номер. — И что это нашей раскрасавице-старосте от меня потребовалось? — язвительно ответил он на мое приветствие. Вот как с таким человеком можно разговаривать? — Слушай, тут такое дело, сама не знаю, почему обращаюсь именно к тебе… В общем, зайди ко мне на чай, все объясню. Ленина десять, квартира три. — Ох, неужели наша староста решила затащить меня в постель? — сказал он и засмеялся как гиена. — И не мечтай, — буркнула я. — Если не придешь, я перестану закрывать глаза на все твои пропуски. — Ой, ладно, ладно, нет у тебя чувства юмора. Он нарисовался у входной двери через два часа, как всегда со своим дипломатом. Я пригласила его на кухню, он пошел за мной, сел на стул, обнимая свой дипломат, будто в нем миллион долларов лежит. — Лев, моя сестра себя совсем извела… — начала было я. — Сожалею, но я тут причем? — нагло прервал меня он. — Вы с ней очень похожи. Она такая же… ну… мрачная… — Ебнутая, ты хотела сказать? — Нет, конечно, нет, — мне стало не по себе от его слов. — Эх, Светлова. Ты думаешь, я не знаю о том, что вы обо мне все думаете? О чем перешептываетесь у меня за спиной? Я же не тупой, в отличие от тебя и всей твоей семьи. Не хочу помогать твоей золотой сестрице, только потому, что она есть не хочет. Не мои проблемы, знаешь ли. Видимо, из любопытства в этот момент на кухню зашла Люба. Вернее то, что от неё осталось. Я увидела какой-то странный блеск в её глазах, когда она увидела Льва. Он также посмотрел на неё. Эта немая странноватая сцена продолжалась несколько секунд. — Тебя Люба зовут? — спросил наконец Лев. — Да, — стеснительно ответила она. Он открыл дипломат, достал оттуда пару книг и протянул их моей сестре. — Знаешь их? — Ух ты, Эдгар По, обожаю его, особенно «Падение дома Ашеров». Какая красивая обложка! А это Кьеркегор? Я хотела его почитать… Они принялись обсуждать книги, о которых я не слышала. Через минут десять я мышкою выскочила из кухни и пошла в свою комнату, чтобы впервые за это долгое время хорошенько выспаться. Весь август Люба провела со Львом, даже оставаясь у него ночевать. Мама не возражала, так как была рада тому, что её ребенок начал набирать вес и выглядеть более менее здоровым. На момент нашего расставания она все еще была худая, но мы с мамой знали, что с ней все будет хорошо. Она присылала нам фотографии, где она в компании новых друзей снова розовощекая и пышущая здоровьем и красотой девушка. И вроде это безумное лето закончилось хорошо. Но каждый раз, когда я видела Льва на парах, мне становилось не по себе. Я вспоминала его слова. Я и правда считала его и свою сестру ебанутыми. Да, лучше термина не придумаешь. Я не оправдала собственных ожиданий. Вместо того, чтобы проявить понимание как хороший педагог, я признала, что Люба далека от меня, что она не такая как все и что это её проблемы. Я лишь делала вид, что пытаюсь ей помочь, потому что совесть не позволяла совсем бездействовать. Но я разрушала её, навязывая свои представления о нормальном. Мы с мамой должны были протянуть ей руку, должны были прочесть хотя бы одну её любимую книгу, посмотреть с ней её любимый фильм. Хоть что-нибудь, чтобы дать ей поддержку, чтобы сказать, что она не одна и рядом есть мы. И теперь, когда я задаю себе вопрос: «Стоило ли мне идти на учителя?». Я понимаю, что ответ «нет».