Спасительная слабость

      Изящные пальцы, кожа которых цветом схожа с молоком, сомкнуты на деревянной ручке резной двери. Морской соленый воздух щекочет нёбо, стоит сделать глубокий вздох полной грудью, что часто вздымается. Голос протягивается мягким стоном, будто бы извлечен из духового инструмента.       Два тела сминают простыни, забившиеся в угол кровати женской каюты. Дыхание рваное, словно их обладатели забывают, когда нужно будет схватить пересохшими губами вмиг ставший раскаленным кислород с привкусом йода. «Ля флёр» скрещен перипетиями запястий, скрывая двух Мугивар сеткой на окнах и крепким кулачком на выходе на палубу. Сдерживать возможности фрукта, созданного самим дьяволом, все сложнее: из груди вырываются всхлипы от расплавленных под ребрами неги и страсти — молочно-кровавый коктейль, хотя нет, комок, не дающий как следует продышаться.       Нависая над хрупкой фигурой брюнетки и дыша сосредоточенными вдохами-выдохами на ее шею, опираясь локтями о проваливающееся под весом тел к самому полу ложе, располагается мужчина. Его кожа загорелая, вены можно разглядеть невооруженным взглядом, расслышать, как буйная кровь плещется в венах, будто морской прибой стучит о скалы. На его теле куча ссадин и шрамов, будто призма, отразившая его смелость и непреклонность.       Каждое движение мужчины рождено велением разума — отточенное, будто срез от стека на глине, еще едва подсохшей, как девичья кожа: видны лишь несколько капель пота, но и их достаточно, чтобы она безвольно прикрывала синие глаза, вдыхала ядовитый для нее запах океанный, уже без разбора, то через рот, то через нос.       Он пересохшими губами касается затвердевшей горошины соска — он шершавый на ощупь, можно каждую отслоившуюся чешуйку кожи ощутить; это возбуждает партнершу сильно, доводя до неприкрытого исступления. Спина, гибкая, с очерченными краями лопаток, выгибается, с новым стоном, сорвавшимся с губ, что не могут вобрать как можно больше воздуха.       Когда на, казалось, совсем обожженную дыханием грудь капает слюна, вязкая, тянущаяся нитью, и язык растирает ее по разгоряченной коже, под которой тарабанит сердце, не способное выдержать пытки, гоняющее кровь туда-сюда, как прибой морской, Робин выгибается сильнее. Она вцепляется небольшими, но оттого не менее острыми ногтями в кулаки Зоро, держащими его над ней, а сам он дышит тихо и размеренно, будто вновь заснул где-то, блуждая по улочкам в поисках корабля тысячи солнц.       — Не понимаю, — срывается с алых, истерзанных, лишенных воздуха уст Нико, — к чему вам, мечник-сан, сохранять концентрацию сейчас?.. — срывается всхлипом, когда он проталкивает ее коралловый сосок меж языком и нёбом, раззадоренным соленым воздухом. Она переходит с возмущения на легкое удовлетворение, сжимает пальцы на ногах, ощущая, как все тело проткнуто иглами. Ее глаза сверкают, и их обладательница собирает остатки сил, чтобы с задором сказать: — Мы ведь не на тренировке.       А после — увлечь в долгий поцелуй и щуриться от грубых касаний пальцев на полушариях груди. Руки у него такие же шершавые, как и губы, разве что еще и мозоли можно ощутить, когда они касаются напряженного ореола кораллового соска, поверх игл проходит разряд молнии, нередкий в Новом Мире.       Ее пальцы едва находят жилку на сильной шее и начинают водить узоры вокруг, ощущая силу волн кровавых. Даже ритм сердечный спокоен, и это Робин не по нраву. Она слаба в его руках от стекающих по телам каплям пота, и Нико кажется, что ее окунают в море, не давая пойти на дно, а только лишаться сил. Нико не по душе, когда слаба она одна; Зоро — что его зовут не по имени.       Сгребая остатки воли, археолог припадает раскаленными, как на огне, и припухшими губами к его ключицам, огибает кожу влажным следом, оставленным юрким языком, падая в яремную впадину, и вновь поднимается до ключицы. Робко касается губой сонной артерии, пытается найти пульсирующую жилку, а когда находит — несильно кусает, оттягивая карамелизированную кожу на себя. Прибой становится неуемным, кровь не под контролем, и режет стек уже не ровно.       Пальцы, грубые, полные силы, давят на молочные плечи, прижимая хрупкую Робин к постели. Ророноа не жаловал, когда слабость Робин распространялась на него, он не боялся воды, как она, но влажный след беспорядочных, едва выдавленных женщиной поцелуев высасывают из него все силы и решимость, рука больше не наметана, и непредсказуемо касаются полных бедер, приподнимая их выше.       Стоит разгоряченной плоти головки члена соприкоснуться с увлажненным терпким соком входом в лоно, Нико пальцами держится за шею Ророноа, как за островок земли, окруженный толщей воды, и ногтем проводит царапины по мочке уха, подушечками пальцев чувствуя стук сердца. Зоро рычит, взгляд его единственно открытого глаза устремлен на вымученную улыбку Робин, он усмехается и резко входит внутрь.       Тесные стенки влагалища, влажные и разгоряченные, обхватывают мужское достоинство, принося удовольствие от одного нахождения в лоне, но Зоро на этом не останавливается. Он кладет большие ладони поверх округлых ягодиц, пальцами вдавливая отпечатки и оставляя красные следы, тянет бедра к себе, давая низам их животов соприкоснуться, и отодвигает таз партнерши. Ророноа циклично повторяет действия, упиваясь расслабленностью женщины и ее бездействием. Ему отчасти нравилось, когда на нее накатывала слабость и когда она раз за разом делала усилия, стараясь потопить в своем океане всю его силу, чтобы Ророноа всегда поднимал ее со дна, когда фрукт якорем тянет к зыбкому песку.       Он рождает в ней чувства цепляться ногтями за его слабые места, своеобразную Ахиллесову пяту, находя в его лице спасение, свой берег; но ведь он так похож на прибой...       Робин плавится под ним. Ей хватает сил только подстроиться под заданный ритм, изредка вдыхать воздуха, обжечь им легкие от соленого бриза, сорвать голос стонами. В остальном — полагается на крепкие плечи партнера и может забыться в разлитой в груди неги, смешанной с кровью, и пускать сердце в дикий пляс. Когда Нико поднакапливает силы, делает укусами и ногтями дыры на своем берегу, желая опуститься в тот же лишающий сил океан и дать крепкой почве ощутить слабость.       Зоро, хрипя от очередного касания сухих губ, а моментом позднее сырого языка, меняет ритм. Входит в лоно под определенным углом, так, что головка трется о влажные стенки и нажимает едва не на задний проход, заставляя Робин захлебнуться страстью от возбуждения: хлюпанье от женского сока и трущегося члена заставляет иглы впиться в кожу сильнее, проводя еще один разряд, на этот раз последний. Теперь слышно тяжелое мужское дыхание, а девичье тело обмякло на простынях, местами скомканных. Горячая жидкость спермы пролита на живот девушки, а головка члена, сырая от смазки, слегка подрагивает.       — Терпеть не могу быть слабым, — переводит дух мечник, пальцами касаясь тех мест, где прикасалась женщина. Она приоткрывает с прищуром глаза, цвета неба, и смотрит на него безумно разомленно.       — А я люблю, это так интересно, — легко смеется Нико, заметив румянец и отведенный взгляд Ророноа, — и это я еще не говорила, что хочу повторить, — ее смех ему приятен, и мужчина проводит большим пальцем по девичьим скулам, после — крепко целует.       Бывает слабость, отнимающая жизни товарищей, а бывает та, что раскрывает даже запертые сердца, их, Зоро с Робин, спасительна. Они не пойдут ко дну.