i (hate) love you

В этой комнате лишь он один. В обществе задвинутых тяжелых штор, расправленной кровати, ободранных обоев и капелек крови на уже давно не мытом линолеуме. Он сидит в уголке, где пыль и паутина, где воняет плесенью, как, в принципе, и во всем доме, но только здесь он чувствует себя более-менее свободным. На какое-то время. Теряет счет времени. Он не знает, сколько сейчас, и ему так легче. В этой комнате всегда темно, и он бы желал слиться с этой темнотой, чтобы его не нашли, вновь не избили и не изнасиловали. А потом ушли, поцеловав в щеку, будто ничего и не было. Терпит. Уже три года как. А ведь все начиналось невинно, солнечно и прекрасно. Как в сказке. Цветы, шампанское, конфеты. Прогулки под ночным небом, поцелуи под дождем, первый секс в убранной спальне со свечами и полумраком. От этого остались только воспоминания. Да и те уже мелькают где-то на фоне, потому что в голове только избиения, обзывания, насилие, перегар… Сколько терпеть? Сбежать? Что за чушь? Найдут ведь. Впервые жалеет, что его бойфренд богат и влиятелен. Бойфренд? Насильник. Плачет, забиваясь в уголке. Он всегда хотел услышать три слова от него. Слышит, но совсем не те, что хотелось бы. Тихо давится слезами, потому что прекрасно знает, что его не должны слышать, да и боится быть громким. Знает, что получит за это, даже если дом пустой. Он все равно старается себя хоть как-то заткнуть, хотя хочется кричать, рвать и метать, устраивать истерики и жить, как нормальная пара. А они так и жили. Пока один из них не начал пить. По-черному, проигрывая практически целое состояние, из-за чего оба ходят в поношенном шмотье и в доме не делают ремонт уже два с половиной года. Пытается утереть слезы, но сразу же бросает эту идею, когда видит, что поток этот не остановить уже ничем. Разве что нежными поцелуями, ласками, шепотом на ушко. Усмехается. Все еще может простить те унижения и побои, которые он уже терпит третий год. Все такой же слабохарактерный и ничтожный. Все еще любит. Хромая, идет в сторону ванной, чтобы хоть как-то привести себя в порядок. Но для чего? Для кого? Для себя? Не смешите. Он давно уже перестал думать о себе. Забыл, что вообще существует. Забыл, что он не игрушка, которую можно побить, порвать, а потом по голове погладить и уйти, зная, что твоего прихода все равно дождутся. Вода холодная, но это не приводит мысли в порядок. Не расслабляет и не дает возможности сосредоточиться. Да и не нужно ему это. Ему нужно лишь смыть грязь, кровь и запах, что он и делает. Делает, потому что больше нечем заняться. Плакать надоело, а в доме убирать нет смысла. Придет, разгромит все, испробует его на всех плоских поверхностях и уйдет. Он думал, что сможет его изменить, что насилие — это не навсегда. Пытался поговорить, сопротивлялся, но все, что получал взамен — удары, порванную задницу и неописуемый поток оскорблений. Уже настолько больно, что даже не чувствуешь. Уже столько раз разрывало, что постепенно к этому привыкаешь. Привыкаешь к той ноющей боли под ребрами, привыкаешь к побоям и унижению. Привыкаешь ко всему. Миришься и покорно идешь открывать дверь, когда в нее стучат. Он надеется, что еще пару часов побудет в спокойствии, сможет хотя бы кофе попить или даже поесть. А ведь он и не питался нормально. Денег-то даже на рамен не хватает. Кормится за счет соседских бабушек, которые делают вид, что не замечают побитого вида парня, потому что знают, что тот все равно душу не изольет и не бросится в объятия. Не обговаривают, потому что слишком жаль, что и говорить об этом не в силах. Его пальцы дрожат, глаза все еще опухшие и красные, потому что слезы и не думают прекращаться. Он привык уже, даже не утирает. Ставит чайник, хрупкими пальчиками нажимает на кнопку и ищет кофе с чашкой. Без сахара, чтобы не поднять себе настроение. Оптимизм дарит надежду, которая не сосчитать сколько раз уже разбивалась с дребезгом прямо перед его лицом. Горький. Он не любит горький кофе, но продолжает пить. Обжигает горло, язык, но сейчас ему не до этого. Хочется, чтобы эта горечь хоть как-то перебила ту боль в ребрах, но нет. Не помогает совсем, и он в ярости непонятно на кого бросает чашку о стену. Возле входа в кухню остается лужица и осколки, но никто этого не заметит. Не до того им будет. Зарывает пальцы в волосы и оттягивает их, словно эта боль сможет заглушить ту, что внутри. Но не заглушает, потому что та сильнее. Смотрит в грязное окно и слегка улыбается играющими за ним детишками. — Хоть у кого-то все хорошо, — произносит с таким отчаяньем, что слезы сами по себе скатываются по щеке. Потому что его не выпускают дальше квартиры. И сколько раз он платил за то, что нарушал правила. Он видит, что солнце уже садится, и невольно сжимается. Потому что боится сейчас услышать скрип двери и запах перегара. Знает, что будет после этого. Хочет посидеть здесь, за столом, плача, подольше. Хочет, чтобы хоть когда-нибудь закат солнца для него был бы действительно красивым, а не ужасающим. Хочет любоваться им, а не закрывать шторы, чтобы внушить себе, что еще есть время… поплакать, подумать, пожалеть себя. Он не может любоваться ярко-красным солнцем, потому что видит в нем собственное окровавленное лицо. Его кровь такая же красная и яркая, как этот закат. Даже в полумраке. Пальцы вздрагивают, когда он слышит шаги на лестничной клетке, и молится, чтобы это был не его парень. Дверь со скрипом открывается, и внутри все покрывается инеем. Слезы застилают глаза, нижняя губа подрагивает, ноги непроизвольно сужаются. Он обнимает себя за плечи, все еще наивно надеясь, что это соседка. Но три слова разрушают его надежды, заставляют издать тихий крик отчаянья. Он сжимается, когда слышит их, но прекрасно понимает, что это не поможет. — Бэкки, я дома.