Дети леса

Беги же вглубь, в чащу, охотник, скорее! Коль не успеет добычу найти – быть ему осмеянным, быть ему оскорбленным, быть ему опечаленным до следующей весны. Только сегодня лесной царь милостив: всякому юноше обещано вернуться домой. Не цепляются за одежды ветви острые, не ложатся под ноги коренья высокие, не терзают охотников лесные духи. Сыновья царские не споют в этот день колдовскую песню, не заманят путников в самое сердце леса, туда, откуда уже никогда не выбраться. Но горе тому, кто до заката не успеет вернуться: того не пощадит лесной царь, тот умрет, и чаща поглотит его, как поглотила сотни юношей до него. В древесных чертогах – тишина; охотник не видит птиц, не слышит шелеста могучих крон над головой, не чувствует дыхания ветра. Страх погибельным холодом сердце сжимает, и хочется вернуться, оглянуться назад, к спасительным огонькам родной деревни. И пусть трижды осудят его! Пусть, лучше так, чем заплутать в обители лесного царя. - Нави, – шепчет из тишины кто-то незримый, смотрит, наблюдает, следит за каждым шагом охотника. – Иди ко мне, Нави. И он идет. Ступает по мягким мхам, вглядываясь в туманную дымку меж стволов, где уже виднеется чья-то крохотная фигура. Кто ждет его там, кто манит своим голосом, сладким, как мед, дышащим колдовством и хвоей? Неужто сам царский сын явился к охотнику? Бояться нечего. Так говорит себе Нави, так утешает себя, страшась детей леса. Сегодня – день Славной Охоты, никто не посмеет обидеть человека, ищущего в чаще свою добычу. - На-ави, - голос этот, как масло, скользит по самому сердцу, греет его, успокаивает, отгоняет своим теплом холод страха. Охотник больше не боится. Как может хозяин этих медовых речей причинить вред? – Правильно. Правильно, Нави, - едва не мурлычет таинственное лесное создание. Шаг, другой – и вот уже завеса тумана отступает, исчезает, открывает взору охотника зовущего. Там его встречает мягкая, бархатная улыбка, и дыхание мигом спирает: без сомненья, перед ним – царевич лесной. Тонкий, гибкий, как лоза, облаченный в длинную льняную рубаху, подпоясанную замысловатым сплетением трав и цветов; с макушки его до самой земли тянутся пышной копной ивовые ветви, а очи – зеленее свежей листвы, они манят и околдовывают, пленяют и восхищают неискушенного путника. - Нави, - снова зовет и глядит внимательно, вдумчиво; охотнику думается, что имя это пришлось царевичу по вкусу, столь сладко, столь мягко он твердит на выдохе: «Нави». – Я не обижу. Охотник опускает лук в ослабевших руках, любуется дивным юношей и слова вымолвить не может. Мысли – клубок спутанных нитей, за какую ни потяни – все кончаются образом прекрасного юноши. - Для чего ты звал меня, сын леса? В запоздалом приветствии царевич кивает, качая длинными ветвями-лозами, почти кланяется гостю леса. - Я помогу тебе, Нави, - шелестит, шепчет, ступая босыми ногами еще дальше в чащу. Охотник следует за ним, заворожено глядя на ивовые ветви, волочащиеся по травам и мхам, и внимательно вслушивается в слова царевича. – Я дам тебе добычу, которой ты сможешь хвалиться до следующей весны, а взамен, - цепкий взгляд ланьих глаз устремляется к охотнику. – Взамен сегодня ты больше никого не потревожишь в этом лесу. Нави едва не смеется, радостный, счастливый, искренне не понимающий, каков резон царскому сыну с такой помощи. Если дитя леса не лжет, с такой добычей охотник добьется всеобщего уважения, о нем, быть может, будут песни петь у вечернего кострища. Тогда он наверняка сможет просить себе в мужья любого омегу деревни: хоть первого красавца, хоть лучшего умельца. - Согласен. Не обмани меня, царский сын! Он молчит. Спешит куда-то, качаясь и ловко уклоняясь от длинных ветвей, балансируя на громадных корнях, обходя опасные топи. Охотник любуется ладным юношей, дивится красе, скрытой в лесных чертогах. Нет, ни в родной деревне, ни, кажется, в целом мире никто не сравнится с царевичем, которому суждено провести вечность в плену чащи. - Смотри, - шепчет сын леса, указывая куда-то вперед и прячась за листвой густого кустарника. Нави послушно глядит туда, куда указывает ему царевич, и действительно видит добычу, сулящую ему небывалую славу! Славу и почтение, как лучшему из охотников. Уже много весен никто из юношей не приносил из чащи оленя: и вот он, величавый, несущий ветвистые рога, как венец, мудрый и почитаемый зверь. Совсем рядом, кажется, невозможно промахнуться, стоит только натянуть тетиву, внимательно, точно прицелиться, и выстрелить через секунду на рваном выдохе. Рядом кто-то тихо, но до того горестно всхлипывает, что Нави испуганно, взволнованно косится на своего спутника. Царский сын, глядящий на оленя очами, полными вины и печали, плачет над участью прекрасного зверя, смахивает своими тонкими пальцами слезинки-жемчуженки. Дети лесного царя, должно быть, очень близки ко всякому существу, обитающему в чаще. Бок о бок с ними царевичи проводят свои дни, год за годом, видя в людях только жестоких, жаждущих добычи охотников. Нави со свистящим вздохом опускает лук, ослабляет тетиву; смотрит на лесного сына с сочувствием, с беспокойством, протягивает ему руку и улыбается. - Покажи мне свой дом, царевич! И он показывает. Сжимает крепко ладонь охотника, глядит удивленно, недоверчиво, с любопытством и опаской, свойственными всякому мальчишке. Сын леса наверняка гораздо, гораздо старше самого седого старика в деревне Нави, и все равно еще совсем наивный, непривычный к людям, к разговорам, к прикосновениям. Нежные пальцы то норовят ускользнуть из рук охотника, дрожа, то сами льнут, сжимают чужую ладонь. Царевич дышит взволнованно, вдохновенно; он смотрит с ожиданием, с тревогой, боится и жаждет познать неожиданно раскрывшуюся перед ним человеческую душу. - Скажи мне, царский сын, - почти шепчет Нави, осторожно, неторопливо притягивая к себе юношу, поглаживая острые мальчишеские плечи и вглядываясь в каждую черту мягкого округлого личика, с большущими раскосыми глазами-листиками. – Сегодня я могу забрать любую добычу из этого леса? – а сам улыбается, щурится, хитрит. - Любую. Так обещано моим отцом, - уверенно кивает царевич, краснеющий, дрожащий в объятиях мужчины, первых объятиях за всю свою долгую жизнь. Охотник смеется, выдыхает: - Хорошо, - и только крепче сжимает тонкую талию, поводит носом у изящной шеи, вдыхая лесной аромат, упиваясь нежным омежьим запахом. – Сегодня ты, царевич, будешь моей добычей. И пальцы сами тянутся к упругим ивовым плетям, на них виднеются еще нераскрывшиеся чешуйки почек; охотник бережно оглаживает ветви, путается пальцами в свежей листве и мягко направляет мальчишку за затылок, ловя сладкие, пьянящие пуще вина поцелуи с нежных губ. Все спуталось, перемешалось в колдовской чаще, под светом солнца, пробирающимся сквозь шуршащие кроны деревьев, пляшущим по обнаженному мальчишескому телу. Раскинутые по мхам плакучие ветви; доверчиво льнущий, изгибающийся, как лоза, царевич; бережные, осторожные прикосновения, от них сын леса млеет и теряется, тянется за большим и отступает в страхе, в смущении, пряча глаза и страшась взглянуть на человека. Все это для него – впервые; каждый поцелуй – как искры по коже, каждое рваное движение – словно выбивает воздух из груди. Только теперь, в пик наслаждения, ланьи очи глядят, распахнутые, на Нави; все кончено, и мир глубокой чащи больше никогда не станет прежним. Теперь в самом сердце прорастают посеянные охотником человеческие чувства. Теперь будут счастье и слезы, любовь и горечь, будут преданность, верность, будет жизнь. И царский сын, тонущий в черных, как смоль, глазах человека. Нави доволен собой, как никогда; он все-таки поймал добычу, которая принесет ему славу и уважение. Он идет, гордо вскидывая голову, по тропе, ведущей к родной деревне, а на руках его – прекрасный царевич, сын грозного лесного царя.