Близнец

Я еле слышно постучал в двери, все ещё не веря, что решился на такой глупый поступок. Но именно в нём я чувствую спасение. Сбрасываю капюшон, который хоть как-то прикрывал отпечатки бессонных ночей, боясь, что хозяин квартиры не впустит незнакомца. Мне не открывают, но там, за хлипкой дверью, я слышу шорох. Нервы сдают и я, как сумасшедший, барабаню в дверь, пока та резко не отворяется. Вваливаюсь, едва не падая, но опираюсь об стену. Не смею поднять взгляда, но и не допускаю мысли, что пришел зря. - Ты кто? – раздаётся в нескольких метрах от меня грубый голос. – Есл… - но обрывается на полуслове, как только я поднимаю на него взгляд и выхожу из тени. На твоём лице всего на пару секунд отпечатывается шок, пока ты не осознаёшь, что мертвые не ходят по гостям, они смиренно лежат в гробах, под метрами сырой земли. Гниют, тлеют и разлагаются, превращаясь в субстрат, в котором буяет жизнь, но отнюдь не человеческая – трупные черви справляют своё пиршество. Это всего лишь я… её брат-близнец. Это была красивая история любви – с теплыми взглядами, цветами, сладкими конфетами и жаркими ночами. Пока она не умерла от асфиксии под тоннами воды в наглухо запертом своём любимом желтом автомобиле за несколько дней до свадьбы. А я… всегда был для тебя просто её братом, ты едва меня знал, совсем не замечая, как у меня перехватывает дыхание при виде тебя и почти задыхаюсь от бессилия, ведь я тебе не нужен, а ещё от презрения к самому себе – как же низко, завидовать собственной сестре. Может это привычка, всё делить между собой – мы делили пеленки, ползунки, потом родительское внимание, а вскоре и их деньги. Теперь я хотел его. Но тебе и в мысли не приходило делиться… своим женихом. Ровно неделю выждал я после твоей смерти, сестрёнка, разрываясь между двух огней. Первым было предательство относительно к тебе, а вторым непреодолимая тяга к нему. И я сдался, сознательно решил гореть во втором. И сейчас я стою перед своим наваждением – не во сне, не в мечтах – наяву! Ты живой, осязаем, материален до малейшего атома на кончике твоих темных растрепанных волос. Выглядишь помято, неопрятно и мне хочется выть от осознания, во что превратился некогда самодостаточный обаятельный мужчина спустя неделю непросветного забытия с бутылкой алкоголя. Последний атрибут встречался почти на каждом шагу, захламляя стеклянными бутылками дорогой турецкий ковер. Но я лишь судорожно зарываюсь дрожащей рукой с изгрызенными ногтями в светлые волосы, редко встречающиеся с ножницами и оттого ещё больше подчёркивающие моё сходство с сестрой, которое было бесспорным. Я почти неслышно начинаю изливать тебе душу – о своих чувствах, о растерянности и тоске по сестре, извиняюсь за визит, ведь знаю, я совсем не вовремя, особенно со своими заявлениями… о своём ненормальном помешательстве. Я даже готов услышать страшные слова о том, что тебе мерзко даже стоять рядом с таким извратом как я и к последующим пинкам в сторону двери, только бы… он выслушал и мне не пришлось бы это больше держать в себе. Но он поступает в точности до наоборот. Хватает недопитую бутылку спиртного, сам делает глоток, а после крепко хватает меня за подбородок и насильно вливает мне в рот остатки жидкости, заставляя почти захлёбываться. Не успеваю осознать своё положение, как уже лежу на незаправленной пропахшей алкоголем кровати лицом вниз, прижатый большим сильным телом сверху. Ты грубо сдираешь с меня джинсы вместе с бельём , больно хватая за бока, но я не могу даже пискнуть, впритык прижатый носом и губами в жесткую ткань несвежего постельного белья. Когда ты жестко входишь в меня, совсем без подготовки, я давлюсь воздухом и слезами. Тебе тоже больно, но ты игнорируешь это и нещадно вбиваешься в моё несопротивляющееся тело, не останавливаясь ни на секунду. И я думаю, что умру, если ты не остановишься! Будто все внутренности взбивают в омлет… Ты дышишь часто-часто, а движения становятся более свободными из-за моей крови, так вовремя послужившей смазкой. Ты настолько неистово втрахиваешь меня в кровать, что та с каждым движением врезается в батарею, беспокоя соседей, которые, не долго думая, стучат по ней в ответ. Тебе безразлично всё это – и их стук, и мои слёзы, еле слышный хрип из моих прокушенных губ. Ты не целуешь, не гладишь, лишь крепко удерживаешь, не сбавляя темп. А я не понимаю, нахрена я пришёл, чего ждал, идиот!? Меня сейчас пользуют, как шлюху, нет… хуже! – как замену моей мёртвой сестрёнки. Только грубо и безжалостно. Когда ты безмолвно кончаешь внутрь, я хочу тебя оттолкнуть, но понимаю, что последние минуты три слёзы уже не текут, а губы не двигаются, рук будто и не было, и боли, как ни странно, тоже… только что-то внутри жжёт – тот огонь, которому я наивно поддался, и который меня сейчас испепеляет – только душу, не касаясь физической оболочки. Я хочу спросить, чем он меня напоил и немедленно услышать ответ в котором не будет ни слова о джине, но не могу! Только сейчас я осознаю, что не чувствую совершенно НИЧЕГО - ни как ты скатываешься с меня, тяжело дыша, и со словами «вали» направляешься в ванную, ни холода прорвавшегося из открытой форточки, ни мерзкого запаха алкоголя, который меня отравил. Аллергия – слишком незначительно, чтобы считать приговором, если речь не идёт о непереносимости к кинзе. Страшный вывод является последней мыслью, которая меня посещает: «Я парализован. Я… тихо умираю.».