Степени близости

Нельзя вечно убегать от своих желаний.

В тот раз она сделала вид, будто ничего не случилось и они не провели ночь в одной постели: просто ушла рано утром, а потом прятала взгляд. Хирума проницательный — не стал ни спрашивать, ни выяснять что-либо. Просто... просто теперь он смотрел на неё с разочарованием. Что бы Мамори ни делала, теперь везде её преследует этот взгляд, чуть ли не кричащий: «Опять испугаешься и сбежишь. А потом сделаешь вид, что ничего не было, — как тогда». Это нервирует, заставляет предметы валиться из рук, а сами руки — дрожать. Мамори никогда не была истеричной или слишком впечатлительной, чтобы подобное могло её зацепить, но сейчас, под этим взглядом, она явно чувствует себя не в своей тарелке. Она пытается меньше времени уделять клубной деятельности и больше — дисциплинарному комитету, но и там Хирума постоянно о себе напоминает — взять хотя бы постоянные жалобы на него. И Мамори, как члена клуба американского футбола и менеджера команды, а также как ту, что не боится этого дьявола, частенько отправляют улаживать с ним дела. Мамори мнётся, краснеет, но только наедине с собой, в своих же собственных мыслях; при прямом общении она остаётся прежней — напористой и уверенной в себе. Вот только в движениях и во взгляде теперь присутствует некая скованность и страх: ей постоянно мерещится тот взгляд. — Хирума-сан! — Слишком тихо, наверно. Вряд ли услышит. Как же не хочется... — Чего тебе, чёртов менеджер? — Надо же, не поворачивается, даже головой не дёрнул; да что там — скорость набора текста не падает ни на полсекунды. И голос безразличный-безразличный, с долей скуки: теперь так, да? Мамори прикрывает глаза на мгновение, вздыхает и разражается длинной тирадой: в дисциплинарный комитет снова пришла пачка жалоб на Хируму, и её, Мамори, прислали отчитать его и наставить на путь истинный, как будто это вообще в пределах человеческих возможностей. Мамори говорит и говорит, особо не видя в этом смысла, но для отчётности необходимо: пришла, информацию донесла, свои обязанности выполнила. С таким Хирумой лучше вести себя именно так — она сама для себя так решила. Безопасней, что ли. Не взбрыкнёт, не напомнит. А потом можно будет и вернуться к прежним отношениям, но главное — сейчас перетерпеть. Она говорит так долго, что в горле начинает першить, и стакан с водой, появившийся в поле зрения, Мамори воспринимает как манну небесную. И только потом, где-то на середине стакана, до неё доходит, кто именно ей его протянул. Она давится водой от внезапного проявления заботы — как так получилось? — и надсадно кашляет. «Даже тут не справилась», — наверняка снова говорит его взгляд, и Мамори страшно поднимать голову. Она вцепляется в несчастный стакан, борясь с искушением — ей хочется и наорать на него, выплеснуть эмоции, словно свернувшиеся в её душе в тугую пружину, и — о ужас! — притянуть к себе и поцеловать. Мамори трясет головой, словно пытается прогнать безумную мысль. А потом поднимает взгляд — Хирума уже сидит спиной к ней, уткнувшись в ноутбук, словно и не вставал. Мамори ставит стакан на стол и неслышно выходит из помещения — ей явно нужно побыть одной, раз такие мысли приходят в голову. Было бы крайне опрометчиво воплотить что-то подобное в жизнь — она бы снова сбежала. А он бы снова разочаровался в ней... Мамори не узнаёт в этих мыслях себя: с каких пор она убегает от ответственности за свои поступки? С каких пор прячется от собственных желаний и даже боится их? Когда она успела стать такой... жалкой? Скоро начнётся тренировка, а потом... потом Мамори вернётся и обязательно поговорит с Хирумой.