(Не)молчание

Когда Ирмо рядом, Намо до боли кусает губы. Они облачились в одежды — осязаемые, чувствующие тела по образу и подобию Детей Эру, которым еще только предстояло прийти в этот мир. Намо — Судья, каждое слово его — приговор, потому он молчит, сжимает зубы, запрещает себе говорить, даже если что-то — мощное и темное — рвется из самой груди. Ирмо — властитель видений, и голос его — сладкая колыбельная, переполненный хмелем зов: закрой глаза, иди за мной, окунись в волны медовых снов. Ирмо не скупится на слова, Ирмо не боится говорить, Ирмо смеется, запрокидывая украшенную венком из полевых цветов голову и обнажая шею. Рядом с Ирмо Намо сложнее молчать. Он сжимает зубы, а потом кусает губы и с удивлением узнает, что такое боль. Боль на вкус — цветочный мед и немного полыни. Намо не может прекратить, Намо осознает, что у него есть кровь, и ее вкус — это безжалостный металл и немного одиночества. Намо почему-то думает о том, какова на вкус кровь его брата. Ирмо смеется, Ирмо беззастенчиво трогает его, плетет свои бесконечные венки и водружает на голову Намо. Ирмо совсем не тяготит молчание брата — он говорит за двоих, и голос его вьется витиевато и обольстительно, сплетая такие сети, что позавидовала бы и Вайрэ со всеми своими гобеленами о прошедшем и смутно грядущем. Намо кажется, что эти сети — из сладкого голоса и пахучих трав — опутали его, повязали, впились в одежду-тело и проникают под них, вплетаются в его суть. Намо не может противостоять. Он молчит и не отводит глаз от Ирмо, а тот ловит его взгляд и смеется, и подается вперед, их волосы смешивает затейливым порывом ветра, и Намо задерживает дыхание, и это неожиданно больно, словно Намо действительно нужно дышать. Ирмо улыбается — этой своей сладкой улыбкой, обещающей успокоение и затейливые сны, и Намо сдается, закрывая глаза. Намо никогда не видел снов, и не знает, хочет ли попросить Ирмо провести его тропой дрем. Намо читает души, потому что он Судья. Ирмо читает души, потому что он Властитель Снов. Кто знает, что прочитает в душе брата Ирмо, если Намо решится увидеть сны?.. Ирмо одевается в серебро и золото, но лелеет свет Тельпериона, и воркует в своем саду, собирая серебряную росу и орошая ею свои возлюбленные деревья и дурманяще пахнущие цветы. Ирмо любит свой сад, Лориэн, сосредоточие снов и обитель исцеления, и Лориэн отвечает ему взаимностью. Намо читает в неясных нитях судьбы, как много Детей Эру и Айнур найдут еще под сенью этих деревьев успокоения и сил, как много покалеченных душ встретят тут покой и желанное исцеление. Намо кусает губы, сам не зная, что его терзает, когда он приходит к брату из своих холодных Чертогов Мандоса. Намо ничего не говорит и ничего не делает — лишь снова и снова приходит под сень прекрасных садов Лориэна, в плен льющегося патокой голоса Ирмо. Ирмо ничего не спрашивает, никогда не ждет ответа, но всегда улыбается открыто и ярко, и непосредственно тянет за собой, чтобы показать какую-то очаровательную мелочь. Они сидят на берегах озер Лориэна — в их темных водах отражается не полное света высокое небо Валинора, а невероятные звезды Варды, которые никогда не светят в этих землях, ослепленные сиянием Двух Древ. Намо завороженно опускает ноги в прохладную воду и прикрывает глаза, пока Ирмо мурлыкает что-то, скользя кончиками пальцев по озерной глади. Они сидят совсем близко, Намо чувствует бедром горячую кожу брата даже сквозь несколько слоев бесполезной ткани, и это не-прикосновение бередит, волнует и гложет. То ли отодвинуться прочь, то ли приникнуть еще ближе. Впиться пальцами в переплетенные золотыми нитями волосы, заставить запрокинуть голову, припасть губами к беззащитной шее, жадно втянуть запах разнотравья и дурмана… Намо молчит и не двигается, завороженно следя за танцующими по воде пальцами Ирмо — отражения звезд дробятся и распадаются жемчужными искрами. Ирмо вдруг смотрит через плечо с лукавыми отблесками в глазах, а потом запевает своим глубоким голосом долгую, завораживающую песнь, от которой до невозможности хочется разлечься в траве и закрыть глаза. — Расслабься, — ласково шепчет Ирмо в самое ухо Намо, хотя песня все еще звучит под сенями высоких деревьях, и Намо сжимает зубы, Намо глотает горячую волну, Намо до боли стискивает кулаки. Ирмо смотрит в ответ — догадливый бес, видящий что-то свое. Ирмо нестерпимо близко и не стесняется этой близости, а потом тянется еще ближе и вдевает в волосы Намо пушистый колосок. — Твои тревоги на вкус тяжелы и мрачны, брат мой. Что гложет тебя? Намо молчит. — Я подарил бы тебе исцеление, — продолжает Ирмо, и он невыносимо рядом, и глаза его — переливчатая бездна, от которой кружится голова. Намо молчит. А Ирмо вдруг запрокидывает голову — обольстительно обнаженная шея — и смеется, чисто и ярко. — Ты думаешь, я умею читать только те души, что прошли моими дорогами снов? Намо молчит, молчит, молчит, и боль настигает его тут и там — в прокушенной губе, в ладони от слишком сильно стиснутых пальцев, где-то глубоко внутри, где зреет темное и глухое, словно бесконечные залы Мандоса. — Ну же, — шепчет Ирмо, пахнущий ночным дурманом, — ну же. Намо резко хватает воздух — а потом эти тонкие запястья, и рывком притягивает к себе, и смыкает зубы на беззащитной шее Ирмо. Тот ничего не говорит — только сладко всхлипывает, и звук этот очищает — дурманит — голову Намо. Все отходит на второй план. Намо целует — кусает — молчит, а Ирмо — поддается, стонет и улыбается. Намо ненавидит его так больно, что сжимает сильнее, оставляя следы. Ирмо в ответ смеется, притягивает ближе, а потом целует в губы — сам, просто и так пьяно, что Намо ведет, смазывает, опрокидывает в пахучие травы. Лориэн гипнотически шепчет над их головами. — Ты так одержим, брат мой, — шепчет Ирмо, глядя снизу вверх. Его серебряные волосы смешались с травой, и Намо нависает сверху, прижимается ближе, рвется сквозь многочисленные и такие бессмысленные одежды, добирается до молочной, светящейся кожи. Слова собираются в груди Намо, тяжелые и горячие, как раскаленные камни, но застревают глубоко внутри, и вместо слов Намо целует нежную кожу, жадно и горячо, пытаясь познать, стремясь присвоить, жаждая отметить собой. — Но я не могу дать тебе исцеление, — Ирмо шепчет сладко и жарко, от него пахнет желанием и потом, и это удивительные, странные, новые запахи, но Намо не сомневается в том, что чувствует. — Потому что не хочу, — снова улыбается Ирмо и тянет на себя, целует, и Намо закрывает глаза и просто падает в него — в водоворот переливчатой бездны, море серебра и немного золота, и шелест трав, и завораживающий ритм то ли пульса, то ли стонов, то ли сбивчивого шепота. «Мой» — жадно думает Намо, чувствуя, как переплетается с Ирмо, осязая, как они проникают друг в друга сквозь одежды-тела, и как смешиваются где-то внутри, в сиянии полных силы и музыки душ. Это упоительно, и жутко, и совершенно правильно, и ужасно, но так непередаваемо прекрасно. — Мой, — говорит Намо, и голос его грохочет, словно гром, и сцепляет их, скручивает, освобождает. Ирмо улыбается — и молчит.