Undisclosed Desire. WOAS.

Безумие клокочет нестерпимым жаром где-то в груди, подступая к горлу и пузырясь пеной на мгновенно пересыхающих губах. — Я убил своего брата, — говорит Генрих, поймав за руку служку, что поднес ему вина, движением лихорадочным и столь молниеносным, что испуганный мальчишка вздрагивает и роняет кубок. — Я отравил его, — говорит Генрих, пустым и страшным взглядом глядя вниз, себе под ноги, где расплывается багровая лужа. — Но он отравил меня гораздо раньше, — продолжает Генрих, и его хватка на запястье мальчишки становится настолько крепкой и болезненной, что тот вскрикивает и вырывается силой. Это может стоить ему головы — служка быстро осознает свою оплошность и вновь подступает к королю, но Генрих уже не замечает его, погружаясь в тяжелое, липкое марево своих воспоминаний, искаженных и изуродованных тем безумием, что довлеет над ним уже много дней. — Франциск… — шепчут потрескавшиеся губы едва слышно. — Мой брат… Мой грех… Мой злой рок… Мой ангел и мой демон… Он помнит, помнит так хорошо и так ясно тот день, словно это случилось сегодня: задорный смех брата, от которого у Генриха все вибрировало внутри, который никак нельзя было не подхватить. Его светлые, непокорные кудри — они были такими мягкими на ощупь, так восхитительно скользили меж пальцев, щекочась. Его губы — тонкие, жесткие, пахнущие мятой и вином. — Это не страшно, Генрих, — шептали эти губы, обдавая шею и щеку Генриха горячим, прерывистым дыханием. — Никто не узнает. Это будет нашим секретом. — Ах, Франциск, если только хоть кто-нибудь… — Довольно слов, Генрих. Дай мне свою руку. Коснись меня. Я знаю, ты видел меня с фрейлиной… И наблюдал за мною и пажом отца. Скажи, о чем ты думал тогда?.. — О том, что это грешно, Франциск. О том, что это неправильно. И о том, каковы на вкус твои губы. — шептал Генрих в ответ, дрожа от собственной смелости и от томительного, тянущего чувства внизу живота. Там, где Франциск прикасался к нему. — Так узнай же, Генрих. Узнай. Получи то, что жаждешь, — приказывал ему брат и уводил за собою, в омут темной страсти и запретных ощущений. Яд, который проник в юного Генриха с поцелуями брата, пропитал его сердце и душу насквозь. Яд, который был смертельней всех, известных миру. Кровосмешение. Страшная тайна, страсть, дурманящая, словно опиум. Страх быть застигнутыми и страх быть разлученными. Они оба словно обезумели, опьяненные друг другом, но затем… Затем меж ними встал вопрос престолонаследия. -Если ты только лишь попытаешься помешать мне занять трон, Генрих, то я клянусь тебе, я раскрою всем тайну о нас, — теперь губы Франциска шептали угрозы вместо пылких признаний. — Я скажу им, что это твоя вина. Я скажу им, ты принудил меня. Яд в бокале Франциска был вовсе не жаждой власти. Яд в бокале Франциска был страхом, обидой, болью предательства, попыткой защитить себя. — Он отравил меня первым, — шепчет безумный король, чувствуя, как призрак брата кружится рядом. Служка у его ног торопливо затирает винную лужу, стараясь не слушать.