Like broken doll

Четверг. Полночь. Я не могу уснуть уже какую чертову неделю из-за постоянной духоты и жары. Любого прохожего спроси, видало ли Чикаго глобальных похолоданий - все единодушно ответят "да". Но видело ли оно такого, казалось бы, нескончаемого солнцепека, заставляя и без того ленивых жильцов и задницы не высовывать на улицу. Жара была настолько невыносимой, что засунуть голову в морозилку казалось уже не настолько абсурдной идеей. Атрофируя конечности, мысль о том, что закончилась очередная пачка дешевых сигарет, сводила с ума. А то, что с тобой лежит практически бездыханное тело, вовсе приводило в паралич. Поняв, что мне уже не уснуть, я повернулся с бока на спину, начиная считать трещинки на покрошевшейся белой краски потолка. Девяносто пять, девяносто шесть, девяносто... Сука, иногда мне кажется, что этот ебучий потолок меня задавит, размажет о продавленный матрас своим весом! Я сбился со счета. Да и похер, все равно это бесполезное дело еще больше добавляло шума в моей башке. Я смотрю на поцарапанное в некоторых местах стекло часов; они, блять, застыли что ли? Щелчок пальцев по нагретой (сука, даже она нагрелась) стекляшке привело в действие механизмы, и те судорожно затикали, будто стараясь опередить реальное время. Отголоски раздражающего тика сводили ноги и распаляли желание потереться костяшками о чью-то морду. Лучше бы я их, блять, не трогал. Я резко встаю, механически уставившись в пол. Голова загудела от резкого толчка с кровати, а в глазах прошла рябь, и коленки предательски подкосились. Иду к холодильнику. Даже холод от него ни чуть не помог, скорее, даже больше обжог пальцы . Может, снять футболку? Да ну, блять, лишнее телодвижение может и прикончить меня. Я шел к кувшину с водой, с тяжким трудом передвигая обомлевшими ногами вперед. Охладительная жидкость охладила меня, но лишь на время, оставляя осадок безвкусной субстанции на конце языка. Как же, сука, жарко! Затопав обратно в сторону обшарпанной двери, векторный путь к которой я мог проложить даже с закрытыми глазами, прошел мимо тебя. Единственное, что ты позволял мне наблюдать сутками, это рыжую голову, изредка меняющую заядлую позу приподнявшейся в сторону макушки, изменения ракурса которой замечал, почему-то, только я. В призрачной надежде я трясся, что от одного такого крохотного поворота хоть что-то поменяется в твоих ебучих биполярных мозгах, которые, порой, так хочется иногда встряхнуть и вправить на место. -Мам, а почему этот мальчик выглядит как поломанная кукла? - девочка в маленьких розовых шортиках с озадаченным выражением лица смотрела на тебя, пока ты, выведенный мною и моими, уже успевшими подкачаться от тяжелого груза, руками насильно на улицу, пусто смотришь в сторону, не моргая, не вздымая грудной клетки от вдохов, дабы показать хоть единственный блядский признак жизни. -Он болен, милая, пойдем, не смотри на него, - и мать уводит девочку в сторону, с неким отвращением глядя на окоченевшую фигуру рыжего парня. Но девочка все смотрит, провожая тебя синими глазами печали, затаившаяся в ее еще слишком маленькой душе. И так каждый раз. Каждую гребанную неделю я пытаюсь вытащить тебя на воздух, не вру уже о том, что он свежий. Нет. Окей, Галлагер, подними свою блядскую тощую задницу с кровати, чтобы подышать пропитанным бензинным машинным маслом, потом горожан, вечной грязью и смрадом чикагского воздуха, больше напоминавший азот. Не хочешь? Тогда просто сядь, чтобы я мог хотя бы видеть тебя. Слишком много "хотя бы"? Ну, знаешь ли, блять, это ты вталкиваешь меня в рамки своего состояния, ограничиваясь "Галлагер высунул голову" , "Галлагер шевельнул пальцем" и, моим любимым -"Галлагер подал голос, Иисусе!!!" И тысяча восклицательных знаков дозного ликования. Опять не хочешь? Ну и в пизду! Нет, я пошутил, не обижайся, эй, НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ, СУКА, ОПЯТЬ ОДНОГО В ЭТОМ ГРЕБАННОМ МЕСТЕ БЕНЗИНА И ВЗГЛЯДОВ ПОД НАЗВАНИЕМ МИР! Ты выходишь редко после душа (не забыл еще это слово, не?) и дозволяешь мне видеть твои веснушки на тощих плечах. "Стоп. Вчера этих трех не было, откуда они, блять, взялись? Какого черта?!" -Микки, я устал, - монотонно говоришь ты и исчезаешь за тенью двери комнаты. Я что, сказал это вслух?! Твоя гребанная семейка должна зайти завтра. Опять они будут орать и уверять меня тебя положить в больницу, но я отмахнуть "Ему лучше" и снова пошлю их всех нахуй. Фиона будет крепко сжимать мое плечо, стараясь заглянуть в глаза, которые я насильно прячу от всех, и пытаться переубедить своим "давай поговорим". Дебби будет закатывать глаза и что-то бурчать под нос, и постоянно поддакивать, поддакивать старшей сестре, словно это единственный правильный выход. Карл, скорее всего, опять не придет, ссылаясь на занятость (на самом деле он просто опять копошится с блюющим Френком, но мне то до этого какое дело). А Лиам... просто будет Лиамом. А тебе будет все равно. Ты повернешься на бок и молчаливо уставишься на ковер. -350 грамм, после завтрака, обеда и... Как заученную мантру мне медсестра. -Да знаю я, все, нахуй! Я ухожу накачивать тебя таблетками, после каждого завтрака, обеда и... Блять, удивляюсь, как ты еще не лопнул от них, и они не полезли у тебя через все места. Микки Милкович не тряпка, но он заботится о тебе сквозь злобу и страх, разочарование и гнев. Но ты и этого не замечаешь. Порой мне кажется, что ты действительно поломанная кукла. Кукла, с такими красивыми широкими глазами, пятьюдесятью веснушками на лбу и тремя на носу, ах, нет, уже две остались. Они исчезают? Может. Как и ты. Исчезаешь на глазах, превращая мою сранную жизнь в нескончаемый круговорот бреда и срывов, сдабрия все это воспоминаниями о недалеком прошлом... Блять, с такими темпами сам сделаешься психом! Рыжая копна волос зашевелилась и до моих ушей донеслось бормотание под одеялом. Стоп. Ты ничего не говоришь уже какую неделю. Неужели, я все-таки смог заснуть? - Мик, мне жарко, открой окно, пожалуйста. Нарастающим эхом слова разлетелись во все уголки меня, и я заскулил, подавливая желание ущипнуть себя, чтобы проснуться. Нет, я не сплю. Этот голос слишком реален, такого не бывает во снах. -Микки, - повторяешь ты. Ты! Я не отвечаю, уставившись на приподнявшегося Йена Галлагера, на чертовых уголках губ которых я замечаю легкую кривоватую улыбку. Поломанный форфор куклы треснул, как потолок над нами, и окрашенный в рыжий лед начал таять. В эту минуту, даже свалившийся потолок бы меня не удивил.