Освобождение

Когда Сакуре предложили наблюдать за Итачи, она с радостью взялась за дело. С одной стороны Итачи был неиссякаемым источником информации о Саске, с другой – она была ученицей Пятой, одной из лучших медиков Конохи, дело чести и научный интерес заставляли ее вцепиться в это предложение и не отпускать до самого конца. Первые же дни показали всю сложность задачи. Итачи не только не был прикован к постели, ему нужно было и личное пространство, а еще – ему невыносимо скучно было сидеть взаперти в небольшой квартире Харуно, доставшейся в наследство от родителей. Он ни к кому не приставал, как делал бы Наруто, не болтал без остановки, не шумел, но ауру смертельной тоски можно было ощутить, даже находясь в другой комнате. Так что, когда тот выходил на улицу, Сакура даже вздыхала от облегчения. Но жители Конохи боялись Итачи, сторонились его, потому гулял он недолго и, как правило, притаскивал собой новую книгу, чтобы после ее прочтения снова повсюду распространять волны уныния и какой-то молчаливой безысходности. Во всяком случае, так думала сама Сакура. Постепенно и незаметно она проникалась глубоким сожалением к этому шиноби. Ведь каким бы Итачи не был при жизни, он не заслужил гнить здесь вечно. «Гнить» пока что только теоретически – не наблюдалось даже легкого запаха. И это было интересно. Действительно ли техника способна бесконечно поддерживать состояние тканей жертвы, или она со временем, пусть и большим, истлеет. Сам же Итачи слишком переживает о своей душе, чтобы согласиться на подобный эксперимент, и просит найти другого испытуемого. Кроткие расспросы, слово там, слово здесь, – и через несколько лет Сакура уже может считать себя своеобразным другом Итачи-сана, если у Учих вообще существует понятие дружбы. Даже чуть-чуть его личным психологом. Хотя Итачи своими философскими монологами может любому психологу мозги сломает – порой Сакура замечает за ним тягу поговорить о вечном. – Вы как-то говорили, что только перед самой смертью мы узнаем, кем являемся на самом деле. Вы узнали? Кто же вы, Итачи-сан? – Просто человек, ни больше, ни меньше. И, пожалуй, – он замялся, лицо его приобрело выражение глубокого сожаления, – самых худший брат из всех возможных. На самом деле, открыл в себе слишком много нового, практически целую вселенную. «О Боги, он сейчас опять начнет выносить всему и всем мозг сложновывернутыми и сложноподчиненными предложениями». Но Итачи только молчит, и в данный момент это было странно. Сакура к нему привыкла. К этому молчаливому напоминанию о Саске, ведь они так похожи внешне. В мыслях она обещает обязательно накостылять младшему Учихе, когда он вернется со своей длительной миссии.

***

Итачи чувствовал себя чужим, не связанным больше с деревней и ее жизнью. Это связь оборвалась уже давно, в ночь уничтожения клана. Впервые остро он это ощутил, вернувшись в Коноху через несколько лет вместе с Кисаме. Больше не было ностальгии, не было воспоминаний, связанных с той, прошлой, уже ненужной жизнью. Теперь он даже не чувствовал, что когда-то рос здесь. Может от того, что Коноху перестраивали, и больше не осталось ни следа от родного кланового квартала. Не осталось следов и от небольшого озерца, где раньше он отрабатывал техники огня, и от поляны с хаотично расставленными мишенями. Все стало теперь чужим, чувствовалось иначе, незнакомым. Итачи бродил по новым улицам и не мог найти и отголоска от того глубокого желания защищать эти места. Будто все перегорело. Но сейчас были проблемы важнее, чем внезапно угаснувший патриотизм. Учиха тысячи раз проклинал тот момент, когда позволил Кабуто умереть, тысячи раз продумывал, что можно было сделать иначе, но сама ситуация от этого не менялась. Техника нечестивого воскрешения не рассеивалась. Все остальные воскрешенные давно запечатаны, и только Итачи было позволено быть здесь, ходить, говорить. И то только в качестве объекта исследований. Больше всего пугало не то, что он застрял здесь, а группа АНБУ следят за каждым шагом. Больше всего пугало то, что будет дальше. Теоретически, если эта техника удерживала его в теле жертвы, восстанавливая его по мере необходимости, то Итачи может оказаться заперт в нечистом мире навечно. Но ведь тело жертвы тоже имеет срок годности. Что будет, когда чакра уже не сможет решать последствия разложения тела жертвы, когда истлеют мышцы и связки? Неужели останется прикован к этим костям еще на n-ное количество веков? Такой исход был кошмаром Итачи. Но тонкости таких вопросов почти никого не волнуют. Хокаге была создана целая группа аналитиков и медиков, к которым по мере необходимости присоединяются шиноби с довольно редкими способностями. К Итачи приставлена Сакура, с которой он живет, и которая лично наблюдает за его состоянием. Каждое утро она проводит осмотр, проверяя все, вплоть до температуры тела, состояния системы циркуляции чакры и даже психологического здоровья. Тело Итачи мертво, ему не нужен сон, а значит, его мозг, его сознание не отдыхает. Сумасшествие было лишь вопросом времени. Мысли мучили, застаивались в голове, не имея выхода. Через полгода пришли первые галлюцинации, с которыми удалось справиться с помощью медитаций. Теперь Итачи полдня проводил у себя в комнате или на крыше, концентрируясь на внутренних образах, ощущениях и эмоциях. Иногда ему даже казалось, что удается наконец-то уснуть. Во сне он видит свои самые счастливые воспоминания, будто наяву слыша топот детских еще пяточек Саске по деревянным половицам. Галлюцинации отступили, вот только память от медитаций стала еще лучше, воспоминания в ней проявляются еще отчетливей. Даже самые болезненные, даже те, которые сам Итачи когда-то предпочел забыть раз и навсегда. Некоторыми из них он иногда делится с Харуно. Ей трудно сидеть в тишине, слишком разъедает любопытство, поэтому она не устает расспрашивать, иногда даже давит. Учиха выдает ей крохотные крупицы информации в качестве благодарности за присмотр. Говорит о детстве, о том, как из кожи лез, чтобы понравиться брату, потому что считал родительскую любовь, если она вообще была, чем-то обязательным, а вот любовь Саске нужно было заслужить. Рассказывает о забавных случаях, о работе в «Акацуки», о разочарованиях. Помогает ухаживать за Сарадой, ибо его опыт в общении с детьми явно больше, чем у девушки. Их жизнь напоминала жизнь парочки, уже лет двадцать состоящей в браке, чьи чувства давно перегорели, осталось лишь дружеское общение. – Думаю, Саске не хотел оставаться в деревне из-за тебя, – Сакура, задумавшись, нахмурилась и поправила легкие занавески на окне. – Думаю, Саске боится, – он легко, одними уголками губ, улыбается. – Себя, наших нерешенных отношений, боится неизвестности. – Разве вы уже не решили все между собой? – ее волнение выдают нервные дерганые движения рук, когда она принимается расстилать скатерть. – Только поверхностно. И в этот день больше не отвечает на расспросы. Саске появляется снова в жизни Сакуры спустя четыре года после рождения Сарады. И только на один день. Он нервничает, видно, что ему хочется поскорее уйти из этого дома и не появляться как можно дольше. Он лишь спрашивает в какой комнате сейчас Итачи, кивает, будто что-то решив для себя, и решительно поднимается к нему наверх. Чтобы спустя полчаса буквально сбежать из дома. Сакура не понимает. Она абсолютно не понимает, что происходит с ее мужем, и еще больше не понимает, что такого мог сказать ему Итачи, чтобы тот так отреагировал. И в этот день Итачи снова не реагирует на расспросы. Тема их нынешних отношений была под строгим запретом. Итачи не понимал, как такие люди, как Сакура и Саске могут быть вместе и при этом иметь ребенка. По его скромному мнению, ни одна женщина в мире не смогла бы терпеть характер его младшего брата. Как же такие отношения терпит сама Харуно? Это наивная детская влюбленность все еще не хочет выветриться из ее головы. И эта же детская влюбленность вызывала в нем надежно запрятанное глубоко внутри чувство жалости, за проявление которого Харуно бы первая размазала его тонким слоем по полу и прочим поверхностям. А ведь он даже в мыслях не может называть ее фамилией мужа. Находиться под воздействием Эдо Тенсей очень некомфортно. Сначала почти не заметно отличий, но с годами все чаще подмечаешь, что тело не твое, чужое, и пока отдел ищет пути снятия техники, оно начинает подводить – деревенеющие мышцы слушаются все хуже и хуже. Только техники и остаются на прежнем уровне. Через шесть лет после начала техники нечестивого воскрешения Итачи впервые за карьеру шиноби разбивает чашку просто потому, что неловко за нее взялся. Полдня он ходил мрачный. С тех пор Сакура больше не просит помочь с посудой. И ладно бы только то, что мозг не отдыхает без здорового полноценного сна – с этим можно справиться длительными медитациями – воспоминания не ускользают никуда, хоть и принять их теперь значительно легче. После смерти Итачи действительно открыл в себе целую вселенную. Делал то, на что раньше банально не хватало времени, смотрел наконец-то на себя самого без страха и искажающей реальность жалости к своей искалеченной судьбе. Наблюдал, вылавливал в памяти моменты из жизни, анализировал. И приходил к неутешительным выводам. К собственному неудовольствию он мог резко обнаружить в себе те черты характера, которые презирал в других, пусть они и проявились крайне редко. Харуно утверждала, что он занимается бессмысленным самокопанием. Но что еще остается, когда все остальные дела в этом мире завершены. Кроме Саске. Нашлось так много слов, которые он не успел сказать, так много чувств, которые не успел ему передать, что их обилие разрывает грудную клетку. От обилия слова «Саске» в его жизни, в его мыслях, можно задохнуться. И от этого становится страшно. Страшно встретиться с ним, страшно подбирать слова, так, чтобы Саске понял и принял правду именно такой, какой она является, страшно просто ждать. Но как же хорошо, что только ждать и остается. Иногда Итачи думает, что лучше бы он не соглашался на участие в исследовании, лучше бы присоединился к большинству, что запечатанными находятся в состоянии, близком ко сну. Думает он об этом очень редко и сразу отметает такие мысли. «Сомнения – худший враг шиноби», – так его учили. В конце концов, будь он запечатанным, не смог бы помочь деревне, не встретился бы еще раз с братом, не увидел бы, как все изменилось. Вряд ли у него хватило бы времени внимательно посмотреть вглубь своей души и обнаружить там столько изъянов. И тем более пытаться их исправить.

***

Через восемь долгих лет отдел все же нашел приемлемый выход из ситуации. Да, ненадежный, да, пока только в теории, но когда весь мир жаждет отправить к праотцам несколько тысяч мертвецов, можно и рискнуть. Существовала легенда о том, что Мудрец Шести Путей мог остановить действие Эдо Тенсей. Но это была лишь легенда – от нее не осталось ни свитков, ни печатей. Когда все остальные варианты провались еще на стадии разработки, взялись и за эту – долгие годы Шикамару и его команда ломали голову, анализировали, дотошно все проверяли, только для того, чтобы Учиха Саске применил полученную связку печатей и освободил и мертвых, и живых, которым от такого соседства спалось слишком неспокойно. Единственное, что появления самого сиятельного наследника клана пришлось ждать еще четыре года, пока тот пропадал на сверхсекретной миссии. Харуно лично поприветствовала его своим коронным ударом правой. Она вспомнила, как Итачи рассказывал о подарке братишке по возвращению из длительной миссии – кокон бабочки. Тот обрадовался, повозился с ним пару дней и закинул в стол. Тогда она попросила Сая, отправляющегося на юг, близко к Суне, добыть такой кокон уже для нее. Не зная зачем, может на память о тех днях, когда Итачи делился с ней личным. И Сай привез. Огромный кокон оранжевого цвета, который она хранит. В жаркий летний день, когда Саске решился снять Эдо Тенсей, она положила его на подоконник. Саске мялся, чего раньше Харуно за ним не замечала, ходил нервный, и под конец предпочел запереться с Итачи в комнате для братского разговора. Позже он буквально вылетел из комнаты с припухшими губами, и – Сакура предпочитает не думать об этом – заметным засосом на шее. Остальные шиноби думают, что он получил подобную метку от нее, но она знает правду. И понимает, чего именно так боялись братья даже при мысли о встрече – собственных чувств. Техника срабатывает, и влияние Эдо Тенсей исчезает – исчезает Итачи в столпе света, оставляя за собой лишь подгнивающее тело жертвы. Перед этим он что-то шепчет Саске почти неслышно, а тот лишь распахивает глаза, в которых столько боли и скрытого безумия, что становится невыносимо смотреть. Лишь потом Сакура узнает, что примерно в тоже время в присутствии Сарады оранжевый кокон размягчается и из него выскальзывает черное сморщенное существо величиной с мышь. Оно ползет вверх по деревянной раме, вцепляется в нее, и начинает странно трепетать. Медленно разворачивались смятые лоскутки, бархатные бахромки: крепли, наливались воздухом, веерные жилы. И крылья – еще слабые, еще влажные – все росли, расправлялись, разворачивались до предела, - пока на стене не появилась громадная тропическая бабочка. И тогда ее распростертые крылья, черные, почти бархатные, вздрогнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья.