Одно ваше слово

      Приближение сэра Интеграла Серас Виктория почувствовала задолго до того, как лязгнул засов на центральных воротах поместья Хеллсингов. Она долго стояла в тёмной гостиной у заиндевелого окна, прильнув к незапотевающему стеклу кончиком носа, и наблюдала, как он неспешно идёт к особняку на колючем декабрьском ветру, подняв ворот пальто.       Прокрадываясь к двери, Виктория была даже рада, что поблизости не оказалось дворецкого.       — Добрый вечер, милорд, — искристый воздух заклубился над порогом, хлестнул её по ногам.       — Здравствуй, Серас, — чуть настороженно ответил Интеграл. — У тебя что-то важное?       — Да нет, — смешалась она, — я, в общем-то...       Он остановился в дверях, — повеянный порошей, с хлопьями тающего снега в волосах матового серебра и исщипанными морозцем щеками, — снял запотевшие очки и принялся расстёгивать пальто.       — В таком случае я бы хотел, чтобы ты поднялась со мной наверх. На вчерашнем Совете выяснились некоторые обстоятельства... словом, в план разведывательной кампании нужно внести кое-какие коррективы.       — Может, завтра? — пискнула Серас. — Вам бы следовало отдохнуть...       — Завтра будет уже поздно, — возразил Интеграл, шагая к лестнице.       Виктория рассеянно кивнула, глядя в беззвёздную ночь, где снежные вихри заметали единственную дорожку следов.       — Простите, сэр, а давно вы отпустили охрану?       Интеграл замер, держась за перила, невесело усмехнулся.       — Как видишь, сегодня я и вовсе справился без неё. Спасибо за беспокойство, Серас, но уверяю тебя, оно беспочвенно.       — Вы только лишний раз подставляете себя под удар! — зарделась она. — Тем более, в такое время...       Ей показалось, что он улыбнулся — нехотя, с прохладцей.       — Это не повод лишать меня возможности хоть изредка побыть одному, — донеслось до неё с высоты лестничного пролёта.       «О, да ужель вы когда-то оставались один, — думала Серас, следуя за ним по прямой неосвещённой лестнице, — ужель вы никогда не замечали?» И тут же осеклась: нет, смертные не замечают, не подозревают, а если и начинают сомневаться — убеждают себя в обратном. Но она оставалась наедине с Интегралом гораздо чаще, чем на то случалась его воля. Лорд Хеллсинг привык не обращать внимания на игру теней на закате, на посторонние шорохи, на чарующее кружение вороньих стай, и она годами оставалась незамеченной. Осторожно проскальзывала в его спальню, выключала светильник над кроватью — господин не замечал, как засыпал в неудобной позе с книгой в руках, — долго следила за отсветами фонарей на золочёных ресницах, растроганно наблюдая его слишком чуткий, слишком земной человеческий сон. А утром взмывала ввысь в иссиня-чёрном оперении, будила его стуком клюва в окно, сверкая птичьими глазами-бусинками, ведь кто, как не Серас Виктория, мог напомнить отчаявшемуся охотнику, чьего цепного пса и след простыл, что на плече его однажды встанет на крыло послушный приказу ворон?..

***

      ...Между тем Интеграл, не сбавляя хода, обстоятельно расписывал ей весь завтрашний день: традиционное построение, собрание командиров отрядов, какие-то дела в городе, после обеда — очная ставка с сэром Хью Айлендзом. И, судя по всему, эти планы он намеревался осуществить без её участия.       — Для меня было бы честью сопровождать вас, — решилась Серас.       Следовать за лордом Хеллсингом с его одобрения было совсем не то, что украдкой. Он знал, что Виктория рядом, незримо стоит за спинкой кресла, слыша и слушая его. Так было на Советах, переговорах, любых формальных встречах; Серас внимательно следила за его лицом, улавливая моменты, когда он начинал нервничать, бледнел или сжимал под столом левую руку в кулак: в первое время после разгрома «Миллениума» господина застигали врасплох приступы мигрени. И она всегда могла наклониться и шепнуть ему: «Всё хорошо, милорд. Всё идёт по плану».       Если она чего-то и не переносила на дух, то только светских вечеров, званых обедов и прочих неофициальных мероприятий, присущих высшему обществу. Сэр Интеграл принимал подобные приглашения не так часто, предпочитая сомнительному веселью уединение парка или полигона, но стабильно раз в несколько месяцев он вызывал Серас ближе к вечеру, просил себе машину куда-нибудь в Катерхэм или Севенокс, где в очередном торжественном маноре уже собирались чинные лорды и леди. Иногда молодому Хеллсингу действительно удавалось провести время с пользой в неторопливых беседах с почтенными рыцарями, а иногда Виктория начинала подозревать, что у приглашений был более прагматичный подтекст: на таких вечерах нередко присутствовали юные леди, влиятельные родители которых имели виды на взаимовыгодные союзы.       Сэра Интеграла, который уже готовился отметить тридцатилетний юбилей, прелестные аристократки не интересовали от слова совсем, но о манерах он не забывал. Серас едва не скрежетала зубами, наблюдая из тени, как он по очереди умело ведёт в танце леди Аддерли, леди Холидей, леди Гилмор, как вьются вокруг него разномастные девичьи кудри — оникса, каштана, апельсина. Когда смолкали скрипки и гобои, его вновь настигал игривый щебет, заставлявший Викторию вспыхивать от негодования. Лорд Хеллсинг вежливо улыбался, выкручиваясь со всей деликатностью, на которую был способен, а она не находила себе места, гадая — был ли он искренен, галантно кланяясь, запечатлевая целомудренный поцелуй на шёлке чьей-то перчатки?       Её сомнения исчезали в тот миг, когда он, поблагодарив хозяев за гостеприимство, спешно выходил в коридор, вынимая портсигар. Рука Виктории материализовалась в его ладони, улыбка сходила с его лица, и с облегчённым: «Благодарю за компанию, Серас, едем домой» всё возвращалось на круги своя. Но теперь он всюду ездил один, непрозрачно намекая, что ей, Серас, необязательно быть в курсе чужого распорядка дня, и на язык просился логичный вопрос.

***

      ...До кабинета Интеграла оставались считанные шаги.       — Пожалуй, эскорт мне сейчас ни к чему, — он потянулся к карману пиджака за ключом, — да и у тебя работы достаточно.       — Сэр, я в чём-то провинилась перед вами?       Он досадливо дёрнул углом рта.       — С чего бы это?       — С того, что раньше вы так не считали.       — Раньше, Серас... — лорд Хеллсинг вдохнул с присвистом и почему-то замолчал.       — Раньше с вами был Хозяин Алукард, — осмелев, выдала она и осеклась.       Напоминание прозвучало жестокой нелепицей; Интеграл рывком провернул ключ в замке, незаметно прикусил сигариллу.       — А вот твой хозяин, Серас, — слюна загорчила до тошноты, — это совсем другое дело.

***

      Невысказанными остались обрывочные догадки за занавесью его прошлого.       То, во что её вряд ли посвятят.       Алукард и не думал щадить шаткого душевного равновесия своего молодого хозяина. Присяга высшего вампира обернулась испытанием почти непосильным, и неизвестно было, что тяжелее вынести: по-детски острое осознание первого в жизни серьёзного поражения, брошенности на произвол судьбы, мыслей вслух в мрачном кабинете, где всё напоминало об отце, — или же первые неотступные шаги вездесущего Князя за спиной, его сладкие, винные речи, недюжинную силу, так внезапно оказавшуюся в тонкой ладони Интеграла железной уздой внатяг? Где-то в памяти у лорда Хеллсинга, за пределами осведомлённости Серас, в вуалевом пепле забвения всегда оставались десять лет беспрекословного служения, подлинной преданности бьющегося в оковах зверя, многочисленных побед и... уговоров. Долгих, настойчивых, поэтически витиеватых, изобилующих неоспоримыми аргументами.       Полными осторожных намёков и гибких предложений.       Бессчётное множество раз Серас наблюдала, как её Хозяин делает это — умело, тонко, откровенно наслаждаясь искушённой игрой. Он вклинивался непрошеным гостем, часами бесшумно стоял за креслом Интеграла, заглядывая через плечо, нависал сверху тенью так, что длинные пряди чёрным дымом колыхались над гладью стола, и, наконец, пронзал сердце молодого Хеллсинга иглой замогильного шёпота. Виктория могла только догадываться, что вкус тёмного, сатанинского соблазна был знаком Интегралу сызмала, с первых капель крови, заалевших на пыльном подвальном полу, с жилистых рук, против воли зажавших влажные сладкие разводы на сорочке. Дальше было неуёмное головокружение, преклонённые колени вампира, хриплая клятва, противоречащая голоду двадцатилетнего заточения...       И жизнь Интеграла враз повернула в обманчивое подземельное русло, — так того требовала исключительная связь между хозяином и слугой, ежечасно проверявшая его на предмет соответствия.       Казалось, перед Алукардом не возникало задачи проще, нежели запугать смертного ребёнка двенадцати лет от роду, и с небывалым азартом он принялся наводить чары, что обычно повергали неискушённых в суеверный ужас. Еженощно он оборачивался чёрным туманом, расползался по особняку тысячами теней, каждая из которых кралась за Интегралом по пятам, норовила коснуться груди у самого сердца, цепко хватала за шею. Бывало, всю ночь напролёт за окном спальни юного лорда неподвижно стояли, скалясь, незнакомцы с застывшими гипсовыми лицами, и как он ни задёргивал шторы, они распахивались снова, дьявольские отродья просачивались внутрь, обступали его кровать, и до зари их одинаковые алые глаза, жадные и зовущие, мерцали под балдахином. Бывало, над поместьем кружили, хлопая кожистыми крыльями, летучие мыши, по гулким лестничным пролётам эхом разносилось разъярённое собачье дыхание, а бывало, Интеграл просыпался безо всяких причин, поднимал, как по чьему-то немому приказу, сонные глаза кверху, где в углу, на краю гардины, покачивался в пеньковой петле до одури правдоподобный висельник. Это было особое, бритвенно-острое, ни с чем не сравнимое наслаждение: превращаться, растворяться, морить слепым мраком в коридорах перегоревших ламп, держать взаперти, переводить стрелки часов и дурить прислугу, создавая атмосферу полного одиночества, а потом громогласно хохотать прямо над ухом, улавливая малейшие колебания неокрепшей души и трепетно ожидая: вот сейчас, сейчас он сорвётся с места, разразится воплем, помчится искать Уолтера, да хоть кого-нибудь...       Интеграл не двигался, не звал на помощь и не шептал молитв. Он только натягивал одеяло до подбородка, вдыхал поглубже и смотрел. Раскачивая петлю, Алукард принюхивался; обычно от его жертв исходила неприятная квинтэссенция животного страха и липкого кисловатого пота с терпкой адреналиновой примесью, но наследник Хеллсингов по-прежнему ярко пах юной непорочностью, безрассудной отвагой и немного — болезнью. И если что и колебалось в нём, то только зрачки — вправо, влево, — чёрные звёзды во льду, пристально следившие за висельником.       Князь знал не понаслышке: и не таких строптивых и стойких склоняли если не пытками на грани подсознания, то мягким убеждением и лаской. Мальчишка и без того был измучен постоянным недомоганием: рана, которой вспорола худощавое плечико Ричардова пуля, воспалялась, мокла и никак не желала рубцеваться. Сил сопротивляться почти не было, добрую половину из того, что являл ему Алукард, он приписывал температурному забытью, и однажды вампир, опускаясь на край кровати после каждого визита седоватого доктора, после пилюль, бинтов и ободряющих улыбок, угадал в маленьком господине еле заметную дрожь.       Он не удержался от плотоядной усмешки: это было не что иное, как логичная тревога за собственную тленную жизнь.       Он явился к Интегралу перед тем переломным моментом, когда организм в лихорадке либо незримо перебарывает недуг, либо сдаётся, бесшумно прокрался к изголовью, замер, разглядывая полотняное личико.       — Не припомню, чтобы я звал тебя, слуга, — твёрдым шёпотом произнёс Интеграл, не открывая глаз.       — Я не мог не прийти, когда тебе так плохо, — бас Алукарда был подобен бархатному хищному рыку. — Ведь моему господину страшно, верно?       Мальчик дёрнулся было, намереваясь возразить, но Князь склонился ниже и заключил его пылающие мыльные щёки в прохладный воск ладоней.       — Вот так, мой славный хозяин. Не думай ни о чём, просто выслушай меня.       Холодные прикосновения немёртвого приносили облегчение, от которого клонило в сон, но Алукард мягко и настойчиво ввинчивался низким шёпотом в серебристую макушку лорда Хеллсинга, не позволяя задремать. Интеграл лежал, раскинув руки, позабыв о безутешно ноющем плече, неотрывно смотрел на своего избавителя, — так смотрят в бликующие озёра, в небо на исходе дня, устало и покойно, и голос Алукарда слышался ему, как из-под воды. Плавная глухая мелодия лилась двустишиями старинной румынской баллады, навевала образы черногранитных замков, брусничных закатов, длиннопалых кистей на лаковой крышке клавесина, — а закончилась вполне осознанным:       — ...пойдём со мной, дитя моё.       И он, будто играючи, легонько сдавил нежное горло мальчика, отвёл большим пальцем цепочку нательного креста, открывая обзору пульсирующий участок светло-бронзовой кожи.       — Ты болен и слаб, дитя. Идём, ну же...       Интеграл покорно принял протянутую ладонь слуги, но тот лишь тихо рассмеялся.       — Не торопись. Ты должен сказать это вслух.       Туман понемногу рассеивался, и биение невинного детского сердца звучало в разы громче, почти набатом. Под этот набат Алукард уже будто шагал в подземелье, баюкая у груди драгоценную ношу в алом плаще, — ах, милый мальчик, кровь и воля охотников!..       — Одно слово, хозяин мой, Интеграл, — зашипел он. — Одно твоё слово...       Запугать смертного ребёнка двенадцати лет от роду было не так-то просто, если у него был фамильный стержень Хеллсингов внутри, нетающий взгляд и железная узда в руке.

***

      За десять лет изменилось всё, — и будто ничего не менялось.       Менялся лорд Интеграл, тянулся вверх, раздавался в плечах, изживал ребячливую неуверенность и плещущую через край категоричность переходного возраста. Истязал себя тренировками и теоретической подготовкой, учился спорить, добиваться, стоять на своём.       Ваял из себя достойного сына достойного рода, и железная узда в его хватке натягивалась до предела, до скрипа в спаянных кольцах.       Не менялся только пятисотлетний Князь. Он привык оставаться в тени, набираясь сил до следующей луны и не сводя пытливых глаз с молодого лорда. Их затаённая борьба продолжалась в долгих беседах, ожесточённых спорах в отсутствие непосвящённых, продолжались проверки на прочность, шёпот глубоко внутри, ночные галлюцинации, тонкие и красочные, неотличимые от реальности, выбивающие почву из-под ног. И ходы этой продуманной игры, никогда не утомлявшей Хозяина, уже были подвластны наблюдению Серас.       Впервые их необъяснимое взаимодействие открылось ей случайно. Сэр Интеграл велел Виктории зайти к нему после занятий в тире, и у приоткрытой двери кабинета она догадалась: лорд Хеллсинг был не один. Она заглянула в щель, подсвеченную жёлтым, и отшатнулась обратно за косяк, будто вспугнутая оживлёнными голосами и веской громадой фигуры Хозяина.       — ...выступаем завтра после заката, — услышала она вердикт Интеграла под щелчок гильотины для сигарилл. — При такой расстановке отрядов правый фланг будет временно уязвим. Я рассчитываю на тебя, слуга.       — Рассчитываешь, — насмешливо прошелестел, как осенними листьями, Алукард. — Есть пути куда более очевидные и лёгкие в осуществлении, чем твои заумные тактики.       — Не желаю об этом слышать, — отрезал Интеграл.       Это было похоже на нечто выведанное урывками, постыдно подсмотренное в замочную скважину, но Серас, немея коленками, всё же осторожно подалась в сторону, в пыльный солнечный луч. Хозяин сидел, вольготно откинувшись, в кресле напротив Интегралова, на столе под сквозняком трепетал веер исчёрканных бумаг, а лорд Хеллсинг сосредоточенно курил, пропуская сизый дым через ноздри.       — Я не хуже тебя знаю, на что ты способен, — рык Алукарда щекотно дрожал на низких оборотах, — и как твоё сердце стонет по каждому ушедшему...       Серас стояла, обмирая от изумления, как вдруг Интеграл встрепенулся и невидяще посмотрел поверх головы собеседника прямо на неё. Викторию будто оглушили прицельным ударом, она не могла ни шага сделать, ни слова сказать, а лорд Хеллсинг всё смотрел, смотрел, не отрываясь...       Неподвижные зрачки его остекленевших глаз качнулись, прикипая к лицу Алукарда.       Серас вцепилась ногтями в гладкую поверхность косяка, стараясь ничем себя не выдать и дурея от каждого глотка наэлектризованного воздуха. Разве она когда-нибудь сомневалась в Хозяине? Или в сэре Интеграле? Ответ был очевиден, но на её глазах разворачивалось нечто нереальное, иррациональное: лорд Хеллсинг почти не дышал, вжимаясь в кресло, в прямой несвободной посадке гипнотического полусна.       — Только прикажи, — Алукард произнёс это скорее мысленно, но Виктория услышала, и напряжение заметавшегося смертного прошило её насквозь, — только...       Он отстранился, чуть ослабляя связь, и Интеграл медленно запрокинул голову в отвесное солнце так, что стало больно под веками.       — Вон отсюда.       Алукард не выдержал, взорвался смехом, — о извечная запальчивость Хеллсингов, праведный гнев, хозяйские кулаки!       — Я сказал, вон!..       В размытом вихре следующих минут Серас почти ничего не соображала. Сочный заносчивый хохот её Хозяина разносился по зеркальному в дневном свете кабинету, у Интеграла в руках яростно мялись протоколы и крошились сигары, и в этом шуме отрезвления её однозначно могли заметить, но она стояла, как вкопанная, и видела лишь глаза лорда Хеллсинга, нездешние, безумные, прозрачные до дна, какими они стали на один короткий миг.       Миг, в который пёс исполинских размеров снова начал вставать на дыбы, щериться и выворачивать шею из металлической оплётки.

***

      Серас Виктория пыталась сделать вид, что ничего не произошло, пыталась не думать о страшном выборе, алмазной нитью тянувшемся от Хозяина к Интегралу, но не вспоминать тот единственный случайный взгляд в уединении кабинета было выше её сил. Не сразу она поняла, что этот хмель, туман кажущегося согласия есть проявление слабости, готовности подчиниться, и каждое новое вторжение Алукарда на дюйм приближало молодого лорда к бездне. Но в Серас продолжало ворочаться юркое, колючее любопытство: а каково это — мысленно оказаться единым целым с исключительной волей смертного, балансируя на грани, ощущать его всеми фибрами распахнутой души, каково хоть раз явиться причиной Интеграловой бредовой прострации?..       Это пришло спустя месяцы. Человеческий рассудок по-прежнему оставался для неё непостижимой тайной — до той смрадной, кровавой ночи, когда они с Интегралом, казалось, в одночасье потеряли всё. На исходе Битвы она не помнила ровным счётом ничего, кроме неусыпного желания найти его, и не сомневалась, что найдёт — по его яркому чистому запаху непорочности. Она обоняла Интеграла в закрытых пространствах особняка, на улицах Лондона, на воздухе выездных заданий. Запах въедался, играл — глуше-острее — шлейфами, и даже на расстоянии Виктории удавалось ловить его манящие оттенки.       Но тогда нюх впервые её подвёл.       По звёздному небу плыли, как огромные мёртвые рыбины, дирижабли, в руках у Серас совершенно точно был белый плащ, подобранный на баррикадах у штаба, а вот что она с ним делала, осталось за ретушью давности. Комкала в руках? Прижимала к щеке? Накрыла им бездыханное тело кого-то близкого?       Она не помнила, где она нашла Интеграла после тихого вплеска-толчка внутри — «Серас, Серас, Се-рас». Он лежал на оплавленном бетоне и не узнавал её. Или сидел рядом на ступенях штаба и курил. Или просто возник у неё за спиной, шаркнул тяжёлыми ботинками и спокойно бросил через плечо: «Пойдём».       Она не помнила, что они делали потом. Молча ждали вертолёта, озирались кругом, скликали кого-то по именам. Она касалась его, отирала со щёк чёрные хлопья, помогала отстегнуть палаш и кобуру. Может, даже прильнула холодными губами к потному виску, — это было неважно.       Важно было лишь одно: именно тогда Серас Виктория осознала, что слышит его.       Толчки в самое нутро отныне настигали её каждый день. Интеграл не боялся, не колебался, но зов в ночи — «Серас» — был ему необходим. Он дурно спал, медленно выкарабкивался, и Виктория, ёжась в гробу, попробовала ощупью послать ему ответный сигнал.       «Да, сэр. Я здесь, сэр. Я знаю, что вам снится».       Отклика не последовало, но наутро, на построении, Интеграл многозначительно улыбнулся ей бескровными губами.

***

      — ...кхм, Серас! — лорд Хеллсинг постучал кончиком авторучки по столу, испытующе сощурился. — Прекрати витать в облаках, когда с тобой обсуждают насущные вопросы!       — Но к завтрашнему дню всё готово, — растерянно пробормотала Виктория, не ожидавшая такого натиска.       — Напомни, о чём я тебя только что спрашивал?       Он нарочно держал пальцы в замке, смотрел мимо лица, говорил громче, чем того требовал этикет — элементарные меры предосторожности.       — Пожалуйста, повнимательнее! — раздражённо заметил Интеграл, но тут же поморщился, и его ладонь метнулась к виску. Бумаги ещё высились между ними непочатой кипой; он поддел приказ, что лежал сверху, машинально поставил печать, увенчал клинописными инициалами. — И обеспечь мне стопроцентную явку своего подразделения. В восемь тридцать.       — Поняла, — коротко кивнула Серас. — Машина до полигона прибудет к десяти.       — Хорошо. Ты можешь быть... — он вскинул голову, сжал левую руку в кулак — этот жест выдал нахлынувшую боль.       Пауза короткого замешательства обернулась калёным железом.       — ...я не говорил тебе, что собираюсь ехать на полигон.       — Но как же... — растерялась Виктория, а лорд Хеллсинг продолжал:       — Я не мог сказать этого вслух, Серас! — почти выкрикнул он, как мальчишка, которому впервые не удалось провести грань между мысленным и реальным, между собственным и навязанным. — Не смей! Не смей даже пытаться, слышишь?! Особенно теперь, когда я рассчитываю на тебя!       — Сэр... — тихо произнесла Виктория. — Я вовсе не хотела...       Она лихорадочно соображала, как убедить господина в том, что она и думать не желает о его бессмертной душе, что ей глубоко безразличны главные козыри Алукардовых сказок, как успеть объясниться до того, как он вышвырнет её прочь, — но в одну секунду всё растворилось в безмолвии.       Интеграл Хеллсинг дрогнул цепкими зеницами — звёзды во льду — и застыл в глубоком зрительном контакте, бредовом, гипнотическом.       Он смотрел на неё, сквозь неё, — непередаваемо холодно, будто весь его мир сошёлся на одной немёртвой, — а Серас клонилась навстречу, бормоча себе заклинанием: только не отстраняться, не отводить взгляда, не жмуриться...       «Простите меня».       «Впустите меня».       Она была в нём, наполовину поддавшемся, ослабевшем, но у неё и мысли не было о победе, — были только два голоса, перебивающих друг друга, и милостиво протянутая рука лорда, и запахи чужой крови, напрасных смертей, — как только ему удавалось носить их на себе и оставаться непорочным? Его душа и впрямь была ей не нужна, но вот тело, его суровое благообразие, столь отличное от легендарной гротескной красоты Алукарда — разве не о нём она грезила, когда считала, что стремится всего-навсего поддержать, оградить?..       Как в тумане, Серас примостилась на подлокотнике кресла, привлечённая Интегралом, и его ладонь без перчатки, тёплая и живая, огладила её талию, оттянула ремень форменки. Его шалые глаза смотрели в пустоту, вторая рука обхватила бедро — несколько неуверенно, как это бывает у отроков, ещё не познавших вкус женщины. Виктория обвила его шею, задышала за ворот сорочки, воображая, каково оно — растянуть удовольствие, пользуясь моментом, медленно развязать галстук, расстегнуть все до единой пуговицы на сорочке, целовать, изнемогая, эти бугристые светло-кофейные стати, ерошить незаметную в серебре седину...       «Серас, Серас, Се-рас».       Она чуть моргнула, когда взор заволокло слезой, когда прихлынули новые силы, чтобы остановиться перед бездной.       — Одно слово, — он откинулся назад, во хмелю, в поту, в её объятиях, — одно ваше слово, милорд!       Виктории почудилось, что его сердце заглохло — и заколотилось снова.       — Только одно, — всхлипнула она.       Железная узда звенела в его руке на обрыв, сдирала кожу, выжимала кровь из кулака.       — Нет.       Интеграл рывком выпрямился, вынуждая Серас соскользнуть с подлокотника, нащупал крест — сколько времени он провёл вот так, безвольным, расхристанным, какой из молитв далось ему единственно верное «нет»?..       — Оставь меня, — сказал твёрдо. — Уходи немедленно.       Она не заставила просить дважды, метнулась вороньей стаей в морозную белизну окна.       Спасительные часы до рассвета тянулись долго, и Интеграл встречал его за очередной пачкой сигарилл. Он был уверен: Серас Виктория не напомнит о себе, покуда не почувствует, что её помощь необходима.       Где-то на задворках сознания светло заволновался маленький мальчик, который однажды в запале отослал Князя прочь, которому захотелось спрятаться от всего мира и одновременно бросить ему вызов. Мальчик, крещённый льдом, понятия не имел, как вернуть всё назад, и уже вконец отчаялся, как вдруг в его ладошку, опущенную под стол, ткнулся носом огромный чёрный пёс.       Интеграл Файрбрук Уингейтс Хеллсинг знал наверняка: когда ему будет трудно, он подойдёт к окну и непременно найдёт на заснеженном карнизе птичьи следы.