В лифте

Гаснет во дворе фонарь – и снова загорается. На оранжевый от падающего света мокрый асфальт ложатся сиреневые тени – снуют туда-сюда, сменяют друг друга. Гул машин вдалеке, но не здесь – здесь тишина, только чьи-то шаркающие шаги и периодический стук женских каблуков. В первом подъезде двадцатого дома выкрутили лампочку. Стена на седьмом этаже приняла на себя очередное ругательство в сторону какой-то Маши. Вечер, кажется, без происшествий. А вот и лифт все в том же первом подъезде – неприметный, старенький, еще немного – и свое отработает. Грязные коричневые стенки, и валяющаяся на полу газета. Лифт не двигается – снова застрял. Подъезд по-прежнему пуст – только бутылка из-под пива лежит возле почтовых ящичков. И не слышны ничьи шаги. Дом по-прежнему ничем не интересен. Вчера вечером Людвиг Байльшмидт слушал странные завывания скрипки – соседи то ли сверху, то ли снизу терзали его уши. Еще вчера Иван Брагинский, живущий этажом выше Людвига, возомнил себя Шерлоком Холмсом и беспорядочно водил смычком по струнам – просто так, скучно ему было. А сегодня заинтересованно смотрит на своего голубоглазого соседа, которого прежде видел лишь пару раз. Пятнадцать минут назад перед ними на первом этаже открылись двери лифта – и не планируют, кажется, в скором времени их выпустить. Людвиг проводит рукой по лицу и тяжело вздыхает – сегодня слишком устал на работе. Брагинский садится прямо на пол и начинает поглядывать на Байльшмидта снизу вверх с веселым любопытством. Достает из кармана пачку сигарет – пальцы возятся в ней медленно, нарочно шуршат бумажкой. Иван знает, как завести разговор и как привлечь внимание опрятного и причесанного соседа, поэтому довольно усмехается, когда видит на лице Людвига испуг и возмущение. – Запрещено же курить… Пальцы замирают. Через мгновение пачка уже улежит в кармане. Брагинский сует сигарету в рот, меж расползающихся в улыбке влажных тонких губ, но не зажигает. – Вы скучный. Присаживайтесь, это надолго. Людвиг боится запачкать брюки – Брагинский давно махнул рукой на свои джинсы, поэтому откидывается на исписанную ругательствами стенку лифта, расстегивая пуговицы пальто – душно не только Людвигу. – Психологи говорят, так лучше. – Иван лениво тянет Людвига за рукав. – И пальто снимите, умрете от духоты здесь. Людвиг неуверенно садится на корточки. Действительно, легче! Ослабляет узел галстука и словно бы невзначай смотрит в лицо соседу. Породистый нос и доброжелательные, темные глаза. Морщинки на лбу, улыбчивые, ласковые взгляды. – Первый раз, что ли, застряли? На лестнице по-прежнему пусто. И дом по-прежнему не привлекает к себе внимания, только в первом подъезде лифт поломан, а жертвы его сидят друг напротив друга – соседи, которые почти никогда друг друга не видели. – В первый, – Людвиг отвечает коротко. – И что же… – Пешком хожу часто. – А живете… – На шестом. Брагинский одобрительно кивает и улыбается. Меж губ по-прежнему нагло зажата тонкая сигарета – Иван обращается с ней будто бы с зубочисткой и беззастенчиво глядит в глаза Людвигу. – Оно и видно, – говорит, оглядывая Байльшмидта с ног до головы. Людвиг вопросительно вскидывает брови, хотя, кажется, понял, что имеет в виду Брагинский. – Видно, что пешком ходите. – Усмешка, будто бы подмигивание. Людвиг все пытается прижаться к стене, подобрать ноги, что так упорно съезжают и касаются ног Брагинского – лифт немаленький, но Иван и Людвиг все же для него слишком высокие. Тесно и душно. И пить хочется, и есть хочется – вообще домой хочется. – А я на седьмом, – вдруг говорит Брагинский. Людвиг сначала равнодушно кивает, затем в голову приходит нечаянная догадка: – Так это у вас такой шум? Брагинский нарочито возмущается: – Неужели вы не умеете различать музыкальные инструменты? Я на скрипке играю, вот лет десять как уже, вообще-то. Просто в последнее время настроения нет. – Легкий смешок, разрядивший обстановку, и Иван начинает вертеть сигарету большим и указательным пальцами. – Да? – Людвиг искренне удивлен – Брагинский совсем не похож на музыканта. – Вы чуть было не заставили кровоточить мои уши. – Ну спасибо. – Иван усмехается. – Но не могу не согласиться – вчера было действительно ужасно. Освобождают их только через полчаса. Людвиг добирается до своей квартиры никакой – устраивает сквозняк, впускает в темную комнату свет уличного фонаря. Всю ночь где-то на стоянке лает собака – Байльшмидт раздраженно зарывается лицом в подушку. Утро самое обычное, такое, какое бывает у всех людей, живущих в таких унылых домах-коробочках. На работе пьет кофе и иногда вспоминает вчерашнего соседа. Добрая улыбка и заботливое «присаживайтесь» заставляют на мгновение отвлечься от цифр и задумчиво барабанить пальцами по столу. Людвиг думает, что больше с ним не увидится – и вопреки его мнению через два дня сцена повторяется. Та же стенка с ругательствами, та же валяющаяся на полу газета, и веселый взгляд Брагинского, который, правда, уже не различить – света тоже нет, как и связи – приходится звать на помощь традиционным методом. – Вы верите в судьбу? – спустя некоторое время спрашивает Иван, стягивая с шеи шарф. В темноте не видно, но, кажется, улыбку он не сдерживает. – Я верю в испорченность этого лифта, – ворчит Людвиг, потому что опаздывает на работу. Темнота, признаться, сначала выглядит для него жуткой – на мгновение в душу закрадываются неприятное чувства и исчезают сразу же, когда он нечаянно натыкается на холодную руку Ивана, или задевает его колени своими – тогда он просто знает, что сидит здесь не один, и больше не пытается огородить себя от Брагинского. Просидели тридцать минут – ровно столько, сколько нужно было, чтобы успеть завести приятный разговор – с подачи, конечно же, Брагинского – и разойтись, мягко пожав друг другу напоследок руки. Людвиг выходит на улицу, щурится от солнечного света и думает, что надо писать жалобу. И с суровой складочкой посреди лба едет на работу – только губы выдают его настроение, то и дело кривясь в легкой улыбке, когда Людвиг вспоминает минувший разговор: от веселых шуток Брагинского до рассказов от том, как он мучился со своей скрипкой в юности. Проходит два дня, а в судьбу он по-прежнему не верит, но провести вечер в обществе доброго соседа не против – и ждет, когда снова остановится лифт. Утром просыпается с музыкой. Скрипка. Легкая, ненавязчивая мелодия. Улыбается, когда выходит из дома. И в лифт уже заходит нарочно, в душе боясь того, что больше не встретится с Брагинским. Территория лифта – нейтральная, поэтому очередная нечаянная встреча подозрений бы не вызвала – лишь усмешку на тонких губах. Третий раз приходит через неделю, и Людвиг уже не проявляет беспокойства. – Зато я верю в судьбу, – говорит Брагинский, снимая перчатки. – Бог троицу любит. Я тоже. И, кстати, я карты с собой взял… Людвиг недоуменно на него смотрит. В этот раз, признаться, даже нет такого испуга, что раньше. Мысленно Байльшмидт улыбается – трудно встретить по утрам доброжелательность в лицах людей, да еще и когда застрял в лифте. Брагинский улыбался тогда вечером, улыбался он в то утро, улыбается он и сейчас. Полуприкрытые глаза, и плавные жесты, будто бы он вообще не умеет раздражаться. – Я же фаталист, – смеется Брагинский, будто бы оправдываясь. – Все предусмотрел. А в дурачка-то умеете? – наклоняет голову вбок и глядит в усталые, но красивые глаза Людвига. – Азартными играми не увлекаюсь… – Так я научу, – улыбается Иван. – Двадцать третья квартира, если что. Всегда рад гостям. А впрочем, давайте начнем сейчас. Смотрите… Брагинский усаживается на корточки и вытаскивает из кармана пальто карты – помятые, со стертыми уголками, совсем старые. Людвиг следит за его руками слегка отстраненно – думает, что играть не настроен, но, наверное, стоит однажды научиться. Он же, как бы то ни было, не явится к Брагинскому в квартиру? Глупый вопрос – явится, конечно. Спустя две партии Людвиг озадаченно чешет затылок и понимает, что игрок из него пока что никакой. Брагинский хлопает его по плечу – с кем не бывает – и смеется. – Это уже входит в нашу жизнь как что-то неотъемлемое, – вдруг во время очередной партии говорит он. – Обязательно на неделе застрять в лифте. Без этого наша жизнь немыслима. – Полушутливый тон и задорные глаза – снова он выиграл. – Но я хочу сказать, что мне приятнее застревать в лифте с вами, а не с кем-то другим. – Неужели? Со многими застревали? – Конечно! В основном дети, и это ужасно. Вы вот не плачете – а они рыдают, паникуют, а успокаивать я не умею. Людвиг еле заметно улыбается и признается: – На меня вы действуете успокаивающе. Так бы я плакал. – Серьезно? – Шучу, – говорит Людвиг и лжет только наполовину – Брагинский действительно странным образом заставляет его смириться с положением. Несколько минут они играют молча. Иван удержаться не может и, наконец, спрашивает: – Ну а теперь-то вы верите в судьбу? Людвиг хмыкает. Какая там судьба, когда он специально стал чаще ездить в лифте, чтобы еще раз увидеться с Брагинским? – Забирайте ваши девятки, – вместо ответа произносит Людвиг, и торжественно блестят его глаза. – Я выиграл. – Не понял! – Брагинский недоуменно перебирает карты и забывает о своем вопросе. – Как это я у вас даму козырную не увидел? – Вы что, подглядываете? – Сложно не подглядывать, когда вы так низко наклоняетесь, – замечает ему Брагинский, и Людвиг хмурится. – Да ничего, бывает. Видите, как порой полезно засесть здесь на часик другой… – Я не назвал бы это полезным занятием, – говорит Людвиг, кивая головой на стопку карт. Брагинский пожимает плечами и улыбается: – Тогда вам вообще не стоит со мной общаться – я просто кладезь вредных занятий. Людвиг усмехается, и они играют еще несколько раз. В конце концов, Иван делает вывод, что у него все-таки очень сообразительный сосед. Когда они, наконец, выбираются, бородатый мужик из ремонтной бригады смотрит на них уже с нескрываемым подозрением, а в глазах так и читается вопрос: снова вы? Домой Людвиг приходит поздно и думает, что больше такого не повторится – чутье подсказывает. Утром пьет кофе и задается вопросом: если судьба есть, то почему свела их лишь три раза и именно в лифте? И решает, что всегда должно быть продолжение. Поэтому не думает о том, когда снова что-нибудь произойдет – просто берет дело в свои руки, ведь так надежнее. – Вы как-то упоминали, что всегда рады гостям, – говорит Людвиг с самым серьезным видом, когда стоит у порога квартиры Брагинского. Иван держит в руке смычок и скрипку и смотрит на него весело, чуть приподняв брови, а меж зубов опять зажата сигарета. Зрелище поистине необычное, и Людвиг глядит на Брагинского со смесью удивления и чего-то теплого и приятного, с необъяснимой симпатией в душе. – А я вас ждал, – говорит Иван. – Думаю, в теплой и просторной квартире нам будет намного лучше. И безопаснее. Людвиг заходит с важным и серьезным видом, но длится это недолго. Сопротивляться Брагинскому он уже просто не может, и когда Иван проигрывает первую партию, по лицу расползается широкая улыбка. Байльшмидт по-прежнему не верит в судьбу, зато хорошо играет в карты и чаще улыбается. Лифт больше не застревает, но до этого, признаться, ни Людвигу, ни Брагинскому уже нет дела.