(don't) wanna be

Белые стены. Белое белье. Ослепительная белизна света, льющегося из окон, подернутых белыми занавесками. Повсюду один стерильный белый цвет, что выедает глаза. Намджун морщится и проходит в палату. Чимин сидит на кровати, сложив руки на белом одеяле и выпрямив спину, как пай-мальчик, и смотрит в окно. Намджун кладет на тумбочку сетку с апельсинами – хоть какое-то яркое пятно в этой чертовой белизне – и садится на стул. Чимин не реагирует. – Привет, – прокашлявшись, говорит Намджун. Чимин смотрит в окно; короткие пальцы шевелятся, чуть сминая одеяло. На Чимине белая майка с короткими рукавами, и сам он весь бледный, будто выцвел в этом лишенном красок месте. Намджун виновато ерзает и тоже переводит взгляд в окно; ему до мерзлоты между ребрами не хочется видеть бинты на чиминовых предплечьях. Он обводит палату взглядом: на стене висит выдранная из журнала фотография Тэяна из Big Bang; на тумбочке – много бутылочек с таблетками и каплями и фото в рамке – Чимин и мама, миссис Пак, немолодая, но все еще красивая женщина; возле кровати стоит капельница. Чимин чуть поворачивает руку, так что Намджун замечает торчащий из вены в изгибе красный катетер. – Привет, – говорит Чимин, не поворачивая головы. Голос у него тихий, умиротворенный, совершенно без тех истеричных ноток, как было тогда, чуть больше недели назад… В тот день, о котором Намджуну не очень хочется вспоминать. – Как ты? – спрашивает Намджун, удобнее усаживаясь на твердом стуле; тот ужасно скрипит. Чимин едва слышно вздыхает; его плечи чуть горбятся. – Лучше. Гораздо лучше. – Хорошо, – и больше Намджуну нечего сказать. Он трет подбородок, ощущая отросшую колючую щетину, и колеблется: можно ли ему взять Чимина за руку? – Я принес апельсинов, – Намджун делает новую попытку и дергает рукой в сторону тумбочки – зачем, Чимин все равно не оборачивается, только шелестит: – Спасибо. Чимин чуть поворачивается, так что Намджуну становится виден его профиль. Черты лица будто стали резче, заострились, вытянулись: на месте щек, которые так здорово было иногда растягивать в стороны, теперь виднеются тени скул. Синяки под глазами. Обескровленные сухие губы. Обтянутая кожей заострившаяся линия подбородка. Чимин кусает губу, разглядывая свои пальцы. На Намджуна не смотрит. – Чимин, я… – Если ты пришел сказать, что тебе очень жаль, что я из-за тебя вскрыл себе вены, то можешь уходить, – голос у Чимина по-прежнему спокойный, но пальцы сжимаются на покрывале до побелевших костяшек. – Все окей. У Намджуна разом разрываются все внутренности. – Я нет… то есть я сожалею, но я не хотел… Я… Черт, – Намджун запускает пальцы в выбеленные волосы, сжимая, словно стараясь заблокировать и не пустить события того ужасного дня вырваться наружу. Конечно, он спрятался в ванной, где же еще. Оббежав пустой дом, Намджун дергает за ручку двери, та не поддается. Он дергает, тарабанит, кричит. Тишина. В доме никого, кроме него и… Намджун выбивает дверь. Густой пар, застилающий все вокруг; ни разглядеть, ни дышать – невозможно. Секунды растягиваются, как в замедленной киносъемке; Намджун разгоняет густой пар руками, пока его кроссовки не вляпываются в красную лужицу. Металлический перезвон лезвия на полу. Он вымок в водянисто-красном полностью, пока вытаскивал Чимина. Он едва ли заметил это. Только струйки красного – густого, неразбавленного – по его джинсам, когда он нес бессознательное тело к скорой. Он сжимал его руку всю дорогу. Ладошки у Чимина куда холоднее остывшей мокрой одежды. – Все хорошо, – говорит Чимин и отворачивается к окну. – Не мучь себя. Намджун кивает, снова забывая, что его не видят. Он рассматривает книги, лежащие на тумбочке: стопка учебников и что-то яркое, кажется, комиксы или манга. – Скучно тут? – спрашивает он гораздо позже, так что его голос даже чуть хрипит после молчания. – Иногда, – все тот же спокойный тон и профиль, облитый белым светом. Намджун смотрит на Чимина – долго, тяжело, пристально – от одного этого взгляда Чимин должен моментально вылечиться и стать прежним. Веселым, беззаботным, пухлощеким, смеющимся и отчаянно красивым, пока… А впрочем, может и не стоит. Доктор говорил об этом, но Намджун ни черта не понял. Доктор много о чем говорил. Например, что рубцы, скорее всего, останутся навсегда: девять швов – не шутка. Или что в его практике это третий случай, когда режут так. Чтоб наверняка. Левая рука – от запястья до локтя, правая – до середины предплечья (видимо, пальцы дрогнули). Или что мальчишка в рубашке родился. Всякое. Намджун готов сдаться. Он перекатывает на языке стыдливое «поправляйся скорее», когда Чимин начинает говорить. – Ты никогда не задумывался, как это сложно – быть нормальным? Вставший было Намджун почти падает на стул в изумлении. Чимин все так же отрешенно не замечает. – Нормальным. Улыбаться, когда от тебя хотят, чтобы ты улыбался. Грустить, когда от тебя хотят, чтобы ты грустил. Отвечать «хорошо», когда спрашивают «как дела?». Обувать левый кроссовок на левую ногу, а правый – на правую. Ты думал хоть раз о том, как это сложно? Намджун отрицательно махает головой. Наконец, доперев, что Чимин на него не смотрит, он отвечает, прочистив горло: – Нет. Нет, никогда не думал. Чиминовы плечи чуть опускаются. – Я должен говорить «я в порядке» около тридцати раз в день. Или больше. Они называют это позитивным мышлением. Им кажется, что так я стану нормальным, говоря вслух «я в порядке» каждые двадцать минут. Ты думал о том, что это сложно – говорить неправду каждые двадцать минут, потому что они решили, что это – нормально? Молчание. Слова ворочаются в глотке липким комком – и застревают, перекрывая остатки кислорода. Намджун оттягивает воротник рубашки (будто это поможет). У Чимина дрожат губы. – Все хорошо, я в порядке. Я в порядке, Намджун, видишь? Мне помогают, меня поддерживают, так что все хорошо. Я в порядке. Чимин переводит взгляд на свои руки, гладит пальцем складки белых бинтов, и его губы кривятся в улыбке. От его крика, кажется, трескаются стены. – Я нихрена не в порядке! – и тут же снова полный умиротворения тон, пугающий Намджуна до чертиков. – Я отвечаю на вопросы, пью таблетки, кормлю котят, которых живут под лавкой в саду для отдыха. Я в порядке. Я в полном порядке. Как носки в ящике или посуда в шкафу. Такое чувство, будто белый кислотой едкой пропитывается по венам. Чимин смахивает длинную отросшую челку с глаз и поворачивается к Намджуну; губы растягиваются в привлекательной когда-то улыбке. – Ты хочешь сказать, что зайдешь завтра и пожелать мне поправляться скорее? – невинно спрашивает Чимин и склоняет голову, как щеночек. – Мне пора пить таблетки. – Я хочу спросить тебя зачем, – Намджун опирается руками о колени, наивно пытаясь сдержать дрожь в ногах, и поправляется: – Почему. – Я люблю тебя, – улыбается Чимин. – В этом вся и проблема. Намджун открывает рот; Чимин перебивает, убивая слова в зародыше. – Скажи мне «до скорого» и поставь стул на место. Будь нормальным, Намджун. Намджун сглатывает комок в горле и кивает, выполняет инструкции. Он хлопает дверью сильнее, чем нужно. Чимин даже не вздрагивает.