Смой с моей кожи яд

Холодные порывы ветра, проходясь по аллеям и паркам, поднимали в воздух клубы пыли, которые заставляли прохожих судорожно кашлять, и разноцветные, полу-иссохшие листья, которые, кружась цветным ураганом над головами прохожих людей, опускались на тротуар, ожидая нового порыва, что подхватит их и понесет дальше. Молодой парень прогуливался по аллее, полностью усыпанной разноцветными листьями, что, кружась, оседали на черных волосах и клетчатой рубашонке парня, которая была одета не по погоде. Несмотря на осенний холод, столь непривычный для этой местности, парень продолжал следовать своим маршрутом, даже не замечая удивлённые взгляды проходивших мимо него людей, которые кутались ещё теплее, смотря на паренька в короткой продуваемой рубашке и весенних шортах. Черные армейские ботинки с шумом и брызгами от недавно появившихся луж быстро ступали по тротуару, периодически наступая на ноги людям, что не вовремя оказались на дороге у парня. Не обращая внимания на недоброжелательные выкрики в свою сторону, парень продолжал своё движение. Холодный порыв ветра снова сорвал со своего места пребывания красно-рыжие листья, заставляя их снова кружиться в красивейшем танце в воздухе, за которым с восторгом наблюдали маленькие дети, и пожилые люди. Взрослым ведь не до этого. Они не могут увидеть и ощутить всю прелесть поздней осени. Им не до этого. И они лишают этого удовольствия и своих детей, так не вовремя вставших понаблюдать за причудливым танцем разноцветных листочков, самых последних листочков этой осенью. Они торопят детей, ведь нужно идти в сад, на работу, в школу. Ах, сколько раз Эйс торопил Луффи осенью, когда тот, зазевавшись и уставившись восхищенным взглядом в пасмурное осеннее небо, останавливался посреди дороги, совершенно забыв про сначала сад, а затем и школу. Ах, сколько раз Портгас ругался на своего младшего брата за это. Сколько раз.… А теперь.…Не на кого больше ругаться. Некому больше следить за этим причудливым танцем восхищенным взглядом, останавливаясь прямо на дороге у прохожих. Сколько бы Эйс отдал, лишь бы взглянуть ещё хоть раз в карие наивные глазёнки младшего глупого братца. Сколько бы он отдал, лишь бы ещё раз увидеть его восхищённый взгляд, направленный в небо. Ах, как бы дорого он заплатил за это. Но, увы. Он больше никогда не увидит детский интерес в любимых карих глазах. Не увидит, как весёлый мальчишка со странным шрамом под глазом, бросив портфель, кидается в самую кучу этих разноцветных, полусухих листьев, весело хохоча и зарываясь в самую гущу этой кучи, так терпеливо собранной дворником. Не увидит и расстроенную мордашку брата, которого старший ведет в школу, отвлекая от только что придуманной, веселой игры с листьями. Больше никогда не увидит. И не услышит тихий шелест листьев в баночке около своей кровати, которые были собраны Луффи, для него, для Эйса. Не услышит тихое, торопливое шуршанье маленьких ножек по кучкам собранных на территории школы листьев, когда их хозяин так спешит в объятия к любимому брату, что пришёл его забрать со школы и отвести домой. Не увидит, как голодная мордашка жалобно будет смотреть на мясо и молить обойтись без мытья рук. Больше никогда не будет этого… Парень продолжал своё движение через парк, постепенно увеличивая темп. Надо успеть до наступления темноты навестить брата и рассказать всё, что произошло за эту, казалось, бесконечную неделю. Надо успеть, ведь сегодня как на зло Эйса отпустили позже обычного. Он мог вообще не успеть к брату. Мимолётно взглянув на затянувшееся тучами небо, Портгас вновь перевёл взгляд усталых, красных глаз на дорогу. Сколько раз он уже шёл здесь? Бессчётное количество раз. Как же он ненавидел ходить здесь. Как же он ненавидел… А Луффи любил. Он любил гулять по этой тропинке, не спеша, шаркая порой и босыми ногами по листьям. Свернув с основной дорожки, Портгас продолжил своё движение по сузившейся тропинке, вытоптанной людьми, которые ходили навестить своих родных, лица которых теперь навеки заключены в последнюю фотографию, на холодной могильной плите. Пройдя мимо рядов с улыбающимися людьми на фотографиях, висевших на надгробиях, парень наконец-то вышел к тропинке, в конце которой виднелась черная изгородь, за которой высилось серое, мраморное надгробие. Подойдя к изгороди, Эйс приостановился на мгновение, не решаясь войти, затем открыл калитку и подошёл к надгробию. — Привет, Луффи, — охрипший голос разорвал привычную тишину кладбища, — как ты? Взглянув на фотографию, изображающую веселого, задорно смеющегося паренька лет пятнадцати, Эйс, словно не решаясь продолжить, замолчал на мгновение. Затем речь, что копилась крупицами в течение недели, полилась с новой силою. Он хотел рассказать всё, что не смог увидеть мальчишка при жизни. Он хотел рассказать всё, что видел, что слышал, что вдыхал. Он хотел рассказать жизнь, которую, увы, не дано увидеть улыбающемуся мальчонке с фотографии. — Лу, — облизав в мгновенье пересохшие губы, парень продолжил, - Лу, если бы ты знал, как я по тебе скучаю. Как я, — прикоснувшись рукой к мраморному надгробию, что обжигало своим холодом и веяло смертью, Портгас вновь продолжил, — как я хочу делиться с тобой своими чувствами. С тобой, а не с твоей фотографией и могильной плитой. Прикоснувшись лбом к холодной, такой безжизненной плите, Эйс уже не смог сдерживать рвущиеся наружу слезы. Пусть прошёл уже год со дня смерти его брата, но он до сих пор не мог поверить, что этот задорный мальчонка на фотографии больше никогда не улыбнётся так тепло, так ласково и так радостно, как на этой самой чёртовой фотографии! Он не мог, он не представлял жизни без своего любимого брата. Он больше не жил. Он существовал, дыша этой смертью своего самого дорогого, самого любимого, единственного брата. И каждый раз, видя эту фотографию, видя весёлые, смеющиеся глаза брата на чёртовой могильной плите, он не мог сдержать слёз. Он просто становился настолько слаб, что не мог справиться с эмоциями, накатывающими в сердце Эйса. — Скажи, почему? — каждый раз, приходя сюда, Портгас задавал этот вопрос надгробию. — Почему так? Вновь не сдерживая непрошенные, но такие привычные для этого места слёзы, Эйс поднял голову и с ненавистью взглянул в небо, вновь и вновь беззвучно, одними губами, повторяя свой вопрос. За что эта несправедливость? За что?! — Какого чёрта?! — рычащий, грубый, охрипший голос вновь и вновь разрывал только что устоявшуюся тишину. Серые, уставшие, покрасневшие от бесконечных слёз глаза тупо уставились в пасмурное небо, в который раз уже, спрашивая одним взглядом «За что?». А ответа никогда не было. Вот уже год не было никакого ответа. В бессилии голова опустилась, и вновь, вновь глаза взглянули на надгробие, рядом с которым лежали цветы, оставленные заботливыми друзьями. Они тоже сюда приходили, навестить своего лучшего друга, который их так рано покинул. Который был им так дорог и который сейчас смотрел на всех со своей последней фотографии. — Лу, я так больше не могу, — присев на корточки, чтобы лучше видеть фото, Эйс продолжил, — понимаешь? Мне нужна твоя помощь, как и всегда, — взглянув в карие, ещё живые глаза паренька, Портгас не смог сдержать порыва чувств, в бессилии обняв надгробие и прикоснувшись щекой лица на фото. — Луффи, помоги мне. Я знаю, ты в силах помочь. Смой с моей кожи яд твоей смерти, помоги, покажи, как снова стать мне невредимым. Пожалуйста, — словно в тяжёлом бреду, Эйс начал повторять имя брата и свою просьбу. — Смой с моей кожи яд, и покажи, как снова стать мне невредимым. Луффи, помоги. Смой, покажи…. Небо заволокло тяжёлыми свинцовыми тучами, и через несколько минут хлынул ливень. Крупные капли, падая на асфальт, разбивались на тысячи маленьких капелек. Взрослые доставали свои зонты, синие, белые, красные, чёрные, а дети весело шлёпали по быстро наполняющимся лужам. Вновь заиграли веселые краски зонтов, которые делают этот мир цветным. По аллеям заспешили люди, у которых зонта не оказалось. И, если бы они обратили своё внимание на то, как преобразилась улица за несколько минут дождя, то наверняка бы улыбнулись, смотря на разноцветные зонтики людей, смотря в лужи, по которым весело шлёпали дети, смотря на тёплый свет только что зажжённых фонарей. Они бы увидели жизнь, которую так и не увидели многие. Земля жадно впитывала каждую каплю дождя, размывая тропинку и поливая цветы у одинокой могилки в конце дорожки. Сидящий на корточках парень мягко улыбнулся холодному мраморному надгробию, что возвышалось за чёрной оградкой. Затем, положив руку на верхушку этого надгробия, как на голову паренька с фотографии, он мягко провёл ладонью по камню, как бы поглаживая. — Спасибо, Лу, — вновь улыбнувшись сквозь слёзы, Эйс тихо повторил, — спасибо, — и то были не слёзы горя, а слёзы облегчения. А порывы ветра всё дули и подхватывали разноцветные листья, снова кружа их в причудливом танце. Задувая некоторые маленькие листочки под куртки людей, что остались на улице во время дождя. И теперь парень, что шёл по мокрой асфальтовой дорожке и радостно улыбался, вновь чувствовал холодные порывы ветра, вновь вдыхал запах мокрого асфальта, вновь видел танец листьев и вновь жил.