Маленький отпуск

       Холодный порывистый ветер уже сотрясал могучую пихту, и сотни мягких иголок укололи голову и плечи Кёко, когда она высунулась подальше из окна, желая посмотреть, виден ли конец этого чудовища. Но нет — конца и краю не было видно, только съеживалось голубое сияющее небо, только испуганно затихали неугомонные воробьи, и все живое пряталось — каждое в свою нору. Последним, наискосок через заросшее травой пространство под пихтой, прошел гигантский рыжий кот — квадратная голова его была втянута в плечи, он мрачно исподлобья посматривал на чернеющий небосклон и на стаю каркающих ворон, бестолково снующих над соседней эвкалиптовой рощей. Кот вразвалку дошел до соседнего забора, постоял перед ним в тягостном раздумье и неторопливо просочился в незаметную щель между досками. Больше ничего живого не осталось на белом свете. Вскоре померк и сам свет, и Кёко испуганно закрыла окно и задернула плотные шторы. Вот тебе и «сухая солнечная погода»! Неужели метеорологи врут не только в Японии? Постояв, как кот, в тягостном раздумье, она решила, что, если нельзя сейчас обозревать окрестные виды, то стоит осмотреть хотя бы дом, в котором она собирается провести несколько ближайших дней. Поэтому, накинув теплую шаль, предусмотрительно уложенную в одну из объемистых сумок, она вышла на разведку. Ее дверь, как и двери других комнат, выходила в коридор, и на одной из дверей красовалось изображение сауны и бассейна. Несказанно обрадовавшись, гостья открыла ее и оказалась в прелестном маленьком зале, посередине которого светился неземным сиянием квадратный бассейн, наполненный голубой прозрачной водой, угол зала кипел от пузырящейся пены джакузи, а на противоположной стене висел большой деревянный градусник и виднелась запотевшая стеклянная дверь — сауна. Отлично! Именно то, что сейчас нужно! — обрадовалась искательница тишины и заторопилась к себе в комнату — переодеться в купальник. Когда же она вернулась и потянула на себя дверь сауны, то обнаружила внутри еще двух дам — те, бедняжки, тоже желали согреться. Дружески закивав, они подвинулись, освобождая место третьей гостье, и рыжеволосой ничего не оставалось делать, как, благодарно улыбнувшись, усесться между ними, хотя она и предпочла бы поплавать в одиночестве в хрустальном бассейне. Все-таки шумная, суматошная жизнь среди множества самых разнообразных людей утомила ее настолько, что побыть в одиночестве хотя бы в отпуск было ее сокровенной мечтой. Сидеть в тесной парилке и молчать невозможно. Познакомились. Учтиво улыбаясь, поговорили о погоде: какая ужасная буря! Как некстати! И ведь прогнозировали прекрасную погоду на выходные! Ах, эти метеорологи всегда врут! — А вы знаете, дорогие мои, — улыбаясь, сказала Рахель, учтиво переводя взгляд своих светлых голубых глаз от одной гостьи к другой, — я читала, что в Англии вышел проект, обязывающий тех, кто прогнозирует погоду, одеваться в соответствии с их собственным прогнозом, а не с реальной погодой. — Прекрасная мысль, — горячо поддержала Кёко, — хотела бы я сейчас видеть того, из телевизора, в пляжном костюме под нашим проливным дождем. Ясмин, блеснув глазами, весело засмеялась и засияла белоснежными зубами на темном лице. Она подтянула свои стройные ноги к самому подбородку — в маленькой сауне для троих было тесновато. Рахель деликатно вжалась в самый угол, а Кёко заметила: — О, my dear, с вашими ногами нужно ходить по подиуму, а не жаться в парилке! — Она честно старалась говорить на правильном иврите, но от усталости английские слова полезли сами собой. Ясмин, благодарно улыбнувшись, скромно промолчала, но Рахель подбодрила девушку: — Вашими ногами можно сделать состояние! Главное — не стесняться! — А я и не стесняюсь! — неожиданно и с вызовом ответила черная Венера. — И, если честно сказать, уже однажды использовала их! — Как?! — дружно воскликнули дамы. Кёко, искренне заинтересовавшись, мигом забыла про неловкость и свой акцент: — Расскажите! — Ну… — замялась Ясмин. Видно было, что она сожалеет, что откровенные слова легкомысленно сорвались у нее с языка. Все-таки они только что познакомились, и рассказывать, по-видимому, пикантные подробности она стеснялась. Но милых дам это только раззадорило: — Мы тут одни, — подначивала ее пожилая леди, — уж если я не стесняюсь, так вам сам бог велел гордиться своими ногами. Всем известно, что незнакомым людям мы склонны рассказать больше, чем знакомым и, тем более, родным. Приглушенный свет, жаркая атмосфера и физическая близость в тесной сауне способствовали откровенности. Поэтому озорная Ясмин, шаловливо улыбнувшись и блеснув ослепительными глазами, начала свое повествование. — Не сердитесь, если мой рассказ будет слишком длинным, но я так люблю вспоминать начало моей первой и единственной любви, что могу часами говорить о своем — увы! — потерянном возлюбленном. — Светлая улыбка как яркое облачко осветила весь облик девушки, она глубоко вздохнула и подалась вперед, как бы представив, что ее милый рядом, совсем близко, так, что можно прижаться к нему, провести ладонью по прохладной смуглой коже, почувствовать трепет наливающихся силой мышц и сладость темных, красиво очерченных губ… - Несколько лет назад, когда я еще оканчивала школу и готовилась к выпускным экзаменам, мне надо было сделать проект по «дизайну». Этот курс я и мои подружки по классу очень любили — не столько из-за самого предмета, сколько из-за учителя, преподававшего его. Он бы молод, высок и строен и отличался какой-то внутренней мужественностью, делавшей его похожей на античного бога. Его родители были, пожалуй, выходцами из Йемена, и он был высок и тонок, как и все жители Аравии, но атлетически развитая мускулатура делала его прекрасным, как Аполлон. Мы все трепетали, когда он смотрел на нас своими темными, удлиненными глазами, наполовину скрытыми длинными и пушистыми, как у девушки, ресницами под широкими разлетающимися бровями, и казалось, его жгучий восточный взгляд проникает в самую душу. Ему было за тридцать или около того, но он имел репутацию девственника. Как нам было известно — а слухи по школе разносятся со скоростью пожара, — он не был в связи ни с одной из учительниц и, что еще более странно, ни с одной из учениц, хотя почти все мы были влюблены в него по уши и мечтали о том, как бы уединиться с ним. Это делало его еще более привлекательным и желанным в наших глазах, особенно по сравнению с учителем физкультуры, который не упускал случая положить свои волосатые руки куда не надо и так и ел глазами наши юные тела. По сравнению с мясистыми клешнями физкультурника длинные смуглые руки моего Итамара казались воплощением мужской красоты и пределом мечтаний, но никакие мои усилия хоть сколько-нибудь ему понравиться не приводили к вожделенному результату. Я влюбилась в него в ту самую секунду, как увидела, но стеснялась хоть как-нибудь выразить ему свои чувства. Иногда мне казалось, что он обращает на меня свой задумчивый взор, иногда даже — что он обращает на меня внимание, но от робости я не смела и подумать об этом — кто я такая, чтобы мой Принц заметил невзрачную ученицу! Доведенная до предела невысказанной страстью, на уроке и дома я грезила только об одном — остаться с ним наедине, — а там будь что будет!.. Но девичья скромность мешала исполниться заветной мечте. Моя подружка Наома была смелее и раскованнее, поэтому я рассказала ей о своей любви и попросила посоветовать, что делать, чтобы хоть как-то приблизиться к моему прекрасному возлюбленному. По «дизайну» каждая из нас должна была сделать выпускную работу и тем окончить курс обучения. Темой работы была реклама какого-нибудь бытового предмета: чашки, стола, телевизора — кто что выберет. Это был последний шанс привлечь внимание нашего учителя, и я не могла упустить его. Каждый из учеников выбрал свой повседневный предмет, а мы с Наомой задумали дьявольскую композицию — ведь терять мне было нечего. С разрешения ничего не подозревающего учителя я взяла самые скромные вещи — стул, занавеску и фрукты, составила композицию, сфотографировала ее и к нужной дате представила большой постер. Именно этот постер и должен был привлечь внимание моего возлюбленного, и именно с ним я связывала отчаянную надежду приблизиться к нему. Огромный плакат был настолько откровенным, что я постеснялась предъявить его перед классом и выбрала время, когда Итамар был один в учительской. Наома пошла со мной — для моральной и физической поддержки, голова моя шла кругом от оглушительной дерзости плаката. <<Вот мой проект…>> Набравшись смелости, я протянула преподавателю свернутую трубкой огромную фотографию. Наома подпихнула меня сзади, и я шагнула вперед на ватных от ужаса ногах. <<Вы хотите посмотреть?>> <<Да, конечно!>> закивал он, обращаясь в то же время к кому-то по телефону <<Погоди, я перезвоню тебе.>> Он положил трубку и повернулся к нам, дружески улыбаясь, готовый к рассмотрению проекта. От влюбленности и страха руки не слушались меня, голова кружилась, и больше всего на свете мне хотелось провалиться сквозь землю. Решительная Наома помогла мне развернуть громадную, в рост человека, фотографию, и по мере того, как мы раскатывали упругую трубку, лицо Итамара меняло выражение и цвет. На черно-белой фотографии спинкой вперед стоял кухонный стул. По обеим сторонам его блестящих никелированных ножек располагались голые, широко расставленные ноги девушки, сидевшей на стуле верхом. Сама девушка не была видна — ее скрывали густые складки занавески, спускающейся с головы и доходящей до самого сиденья и целиком укрывающей ее как паранджа. Выше, в красиво уложенных складках занавески, проступал лишь алый рот — единственное цветное пятно на черно-белой фотографии, — с прекрасной сочной клубничиной, зажатой между пламенеющих губ. Вся композиция из стула, занавески, девушки и клубничины была обрамлена старинной тяжелой рамой в ажурных финтифлюшках. Стройные, точеные, словно шахматные фигурки, ноги девушки были черные, а рот со спелой клубничиной — кричаще-красный. Все прочее — хромовые ножки стула и тяжелые узорчатые складки занавески были серебристо-серыми. Мы держали перед Итамаром развернутую фотографию и ели глазами его лицо. Из смугло-коричневого оно стало бледно-серым, твердый подбородок задрожал, четко очерченный рот оскалился, обнажая сахарные зубы. Я затаила дыхание. Молчание, казалось, звенело в комнате. Даже крики мальчишек, играющих во дворе в футбол, почему-то затихли. Итамар рассматривал фотографию долго, очень долго, сантиметр за сантиметром. Потом он медленно перевел взгляд на смелых девчонок и так же долго изучал нас — сантиметр за сантиметром. Долгим, ощупывающим взглядом он выяснил, чьи ноги так смело обнажены и чей рот с вожделением целует ягоду. Все было ясно. Мы, замерев, ждали реакции. <<Ну что ж...>> хрипло выдавил из себя учитель и посмотрел мне прямо в глаза. <<...Ты блестяще выполнила проект. Это — смелая, оригинальная, запоминающаяся реклама, выполняющая намеченные цели — обратить внимание потенциального покупателя или пользователя на рекламируемый предмет. Ты достигла своей цели, и я засчитываю тебе курс.>> Он повернулся к столу, попытался раскрыть журнал нашего класса… и не смог — руки его дрожали. Несколько минут он сидел в полнейшей тишине, видимо пытаясь овладеть собой и ситуацией, потом крепко сжал руки в кулаки. Мы ждали, не сворачивая фотографию. Мне казалось, что я умру от разрывающей меня страсти. О! Он был так благороден, так прекрасен, так чувственно-мужественен!.. <<Но я хотел бы сделать одно дополнение>> медленно повернулся к нам Итамар. Губы его побелели. <<Я хотел бы посмотреть на оригинал постера.>> Он взглянул на меня так, что у меня захватило дыхание. <<Когда тебе удобно произвести демонстрацию?..>> Это была победа! Вечером в доме у Наомы все было готово. Родители были бесцеремонно изгнаны, а композиция восстановлена. Верная подруга, как профессиональная мадам из борделя, тщательно осмотрела и подготовила меня — в жизни никогда я не использовала такое количество косметики, — затем посадила на кухонный стул с никелированными ножками и задрапировала занавеской. Единственное, чего нам не хватало, — это клубничины. Проклятый торговец закрыл свою лавочку раньше времени, ату, «историческую» ягоду мы, хихикая и поеживаясь от предвкушения победы, съели еще до вручения плаката. Наома ввела Итамара в импровизированную студию. Единственное, чем постер отличался от реальной композиции, было то, что дверь в соседнюю комнату была откровенно распахнута и в широком проеме красовалась двуспальная кровать, покрытая бордовым шелковым одеялом. Рядом примостился столик со свечами, фруктами и узкой, темной бутылкой какого-то вина. Тихий гитарный перезвон, доносящийся из магнитолы, дополнял интерьер. Я была скрыта занавеской, поэтому не видела нашего преподавателя. Я только услышала какое-то невнятное хриплое восклицание, потом сдавленный шепот моей подруги, впустившей дорогого гостя, а минутой позже — тихий щелчок закрывшейся двери. Мы остались одни в комнате: он и я. Чье-то шумное дыхание заглушило гитарный перезвон, и темная тень упала на занавеску. По колебанию занавески я поняла, что он приблизился ко мне. В то же мгновение в мои губы вцепился жадный рот, и я едва не потеряла сознание от чего-то твердого, пытающегося пронзить мое межножье. Конечно же, художественная композиция тут же разрушилась, и я пришла в себя только на широкой как футбольное поле кровати, в клубке извивающихся рук и ног, уже не понимая, где начинается его тело и кончается мое… Это было высшее наслаждение, которое я познала в жизни, и я счастлива, что изведала его… Итамар стал моим любовником, и эти несколько месяцев счастливой жизни я не забуду никогда! Нет большего счастья, чем любить и быть любимой!.. — И все это — благодаря ногам, — лукаво улыбнулась юная эфиопка, оглядывая своих слушательниц блестящими счастливыми глазами. Потрясенные романтическим рассказом, дамы перевели дух. — Это восхитительно! — зачарованно произнесла Кёко и неожиданно для себя вздохнула. — Как жаль, что не все обладают такой смелостью добиваться того, что желаешь! — Вы — просто героиня, моя дорогая, — проникновенно добавила Рахель. — Молодость — это время, когда все позволено, и грех упускать эту возможность!