Металл

      — Ты опоздал.       Голос с отзвуками благородного металла, скользящего сквозь толщи родниковой воды. Резко и неэмоционально. Альфа спрыгивает с крыши соседнего дома с едва уловимым шуршанием. Его выдал не шорох, сработала врожденная интуиция шерифа.       Затхлый, гадкий смрад. Пахнет сыростью, блевотиной очередного наркомана и чужой кровью, смешанной с бессилием и слепой злостью. Запах маленького зарвавшегося омеги. Все это слишком сильно, чтобы уловить знакомый аромат.       Альфа выходит из жидкой тьмы под резкие лучи фонаря, не сдерживая пафосного алого пламени в глазах. Чтоб знал свое место.       — Прости, детка, — хрипит он, не позволяя себе полностью обернуться.       Он подходит к напряженной фигуре Стилински в гражданском с битой в руках, с которой стекает свежая кровь оборотня, и дробовиком за спиной. Воинственная поза, нечитаемый взгляд, устремленный на замершего под его ногами омегу. Мертвый свет над головой. Должно быть, с ракурса омеги он выглядит разгневанным богом.       Альфа позволяет себе насладиться видом, спрятав довольную ухмылку в темный угол сознания. Он кладет человеческую ладонь на задницу Стилински, тут же натыкаясь на многозначительно торчащий пистолет в заднем кармане, и тянется губами к шее. Стилински неприязненно дергается, отрезая любые ласки по локоть. Рычит:       — Руки.       И его голос больше похож на лязг металла о камень. Он не смотрит на него, но взгляд, прикованный к жалкому подобию волка, валявшемуся у его ног, становится злобнее.       Альфа кусает воздух, обнажая пасть, смиряясь. Утробно рычит в ответ, отстраняясь от человека, обходя вокруг омегу. Тот издает жалкое подобие рыка, скалится по инстинкту, безуспешно стараясь скрыть запах страха, что пропитал это богом забытое место, который чувствует даже Стилински. Глаза Альфы все еще полыхают кровавым напоминаем о том, что будет, если он не прекратит этот цирк.       — Ты не охренел ли, Хейл? — выплевывает шериф, гневно щурясь, напоминая о своем существовании. Не то чтобы была возможность забыть. Как невозможно забыть размытое кричащее пятно у себя под веками, яркое, как глаза Альфы в кромешно-темном черно-белом мире подсознания. — Я, блять, делаю твою работу, мудак. Какого хера так долго? Попал в волчью пробку?       Голос Стилински лишний и совсем не к стати. Он похож на завывающую сирену посреди тихой улицы спального района. Он опять начинает.       Альфа раздраженно рычит, кидая взгляд на человека, заставляя в глазах зажечься поистине адскому пламени.       — Захлопнись, это тебя не касается.       Стилински вызывающе облокачивается на биту, презрительно ухмыляясь.       — Перебьешься, ублюдок. Это именно меня и касается.       Альфа чувствует прокатившиеся сквозь него три волны гнева, рвущиеся наружу когти и вздыбленную шерсть волка. Как же, блять, хочется убить этого засранца, долбившего его последние семь лет.       — Ты, блять, можешь без этого? Хватит. Трахать. Мой. Мозг.       Омега вздрагивает от его тона. Альфа бы улыбнулся достаточно самодовольно, чтобы удовлетворить себя, но сейчас он слишком занят и взбешен.       Стилински обманчиво любезно скалится.       — Нет, милый, это моя ебанная обязанность. Сам подписался, теперь терпи.       Альфа подрывается с места, забывая об омеге, за долю мгновения оказываясь напротив ухмыляющейся рожи Стилински. Он стискивает пасть, желая разодрать глотку ублюдка, шипит сквозь зубы:       — Ты нарываешься.       Сученок ухмыляется шире, подаваясь вперед, так близко, чтобы наконец было возможно почувствовать его запах в отвратительной уличной какофонии и перестать задыхаться.       — Нарываешься здесь ты, Хейл.       Альфа рычит в полмощи, выпуская когти и замахиваясь для удара, чтобы стереть раздражающее выражение лица. Он чувствует холодный металл, плотно прижатый к горлу, и останавливает руку в сантиметре от долгожданной цели. Стилински приставил к его горлу пистолет, почти любовно целуя прохладным дулом разгоряченную кожу.       — Только попробуй, и я тебе промою мозг аконитом, — шепчет Стилински, не сводя расширенных и глубоких, как хренова черная дыра, зрачков с обжигающей каемки глаз Альфы. — Устрою красочное показательное выступление нашему другу, доступно объясняя, почему не следует злить шерифа.       — Мы договаривались.       Ему это не сойдет с рук так просто.       — Ты первый нарушил правила игры, милый.       Они оба почти вздрогнули от раздавшегося так внезапно, что почти оглушающего, охрипшего истеричного смеха, резонирующего от сырых стен убогого переулка. Надменный и разочарованный, будто ожидавший большего.       Омега смеется, содрогаясь, захлебываясь собственной кровью, валяясь на коленях в луже грязи, крови и рвоты, как обезумевший.       — И это... — он сплевывает выбитые зубы себе под руки, измазанные в крови, к беспорядочно разлетевшимся обломкам когтей. — Это истинная пара? Пиздец.       Мимолетная вспышка. Предсказуемый выстрел. Омега падает с аккуратно снесенной башкой в лужу.       Стайлз стоит с дробовиком в правой руке, из дула которого идет ненавязчивый шлейф дыма.       — Детка.       Стайлз кидает дробовик к лежащим возле их ног окровавленной бите и так и не выстрелившему пистолету, кидается на Дерека с болезненными и приятными, мстительными и извиняющимися, безумными поцелуями, забираясь с ногами, прижимаясь всем телом, растворяясь. Дерек обхватывает его задницу, прижимая теснее, кусает чужие губы до привкуса металла, правящего на языках.       — Никто нахрен не смеет сомневаться в нашей любви.