Take Care

Давай сбежим из Дистрикта вместе. Мое сердце пропустило удар, и потом бешено забилось, заскакало, как будто пыталось выскочить из груди. — Да, — мне было больно ей ответить. Плевать на опасности. На то, что могут поймать, что мы можем помереть с голоду, замерзнуть — на краткий миг ничто из этого меня вообще не волновало. Но она имела в виду не только нас вдвоем. Ее мать, сестра, Хеймитч, даже Гейл — все они наверняка тоже были в ее списке. Отлично. Ничего другого я от Китнисс и не ожидал на самом деле. Но, когда она об этом мне объявила, я уже знал — никуда она не убежит. Так я ей и сказал. Она отпрянула, хмурая морщинка прорезала ее лоб. — Ты меня плохо знаешь! — выпалила она. — Собирай вещички. Это может случиться в любой момент. И она заспешила к городской площади гораздо быстрее, чем я на своем новом протезе да по снегу мог за ней поспеть, но я все равно шел за ней, отставая на пару шагов. Но дело в том, что она ошибалась. Я знаю Китнисс Эвердин. Я знаю, что, если ее спросят, она скажет, что ее любимое блюдо — капитолийское рагу из баранины, — но дай ей на самом деле выбор, и она возьмет себе сырную булочку, которую мы делаем в пекарне. Я знаю, какое она делает лицо, как щурится и морщит нос, когда Хеймитч сказанёт что-нибудь едкое или обидное. Я знаю, что она любит закаты, ненавидит котов и все еще чувствует себя виновной за смерть мальчишки на арене. Я знаю, как она целуется, когда хочет спать, голодна или злится. Я знаю, как она сворачивается возле меня под одеялом, и какие сдавленные, панические звуки издает, когда ее во сне настигает кошмар. И я знаю, что она никогда не оставит в беде того, кого любит, даже если и сама себе в любви к нему не признается. Я знаю и еще кое-что: Китнисс любит Гейла. В конце концов, она замедлила шаг и дала себя нагнать. — Я правда готов бежать, если ты этого от меня хочешь, — сказал я тихо. — Просто вначале надо посоветоваться с Хеймитчем. Как бы не сделать хуже для всех… И тогда я это и услышал. — Что там? Китнисс явно растерялась, а я снова напряг слух и вновь это услышал. Свист. Звук удара. Порка. Кого-то секли на площади бичом. Такого не случалось уже много лет — не на моем веку, по крайне мере. Что-то из ряда вон выходящее происходило там. — Идем, — я сграбастал её за руку, и мы пошли быстро, оскальзываясь то и дело на затоптанных местах, где снег превратился в гололед. Толпа была слишком плотной, чтобы сквозь нее можно было разглядеть, что там происходит. И я начал озираться в поисках чего-нибудь, на что можно забраться повыше, когда нас снова настиг этот звук. Болезненный удар, больше похожий на пощечину; звук кожи, рассекающей человеческую плоть. Я уже слышал такое раньше. Даже дважды. Я наконец-то углядел ящик возле кондитерской, высотой мне по пояс, и потащил Китнисс за собой, отпустив ее руку лишь на миг, чтобы на него вскарабкаться. Только я потянулся, чтобы помочь забраться и ей, как мои глаза выхватили картину того, что происходило на площади, и… О, боже. Это был Гейл. Гейл распростерся бы на земле — руки были неудобно заломлены над головой — не будь он привязан за запястья к высокому деревянному столбу. Индейка была издевательски прибита за шею у него над головой. Его спина… Я глядел на его спину, не открываясь безумно долгую секунду, не в силах отвести взгляд. Я прежде не видел такого кровавого месива из человеческой плоти. А я ведь был на Играх. «Он в самом деле может умереть», — подумал я, ощущая привкус едкой горечи на корне языка. Китнисс этого не видела. Но я сразу понял: она попытается все это прекратить — и сама пострадает. Как только ее колени оказались на краю ящика, я тотчас же заставил ее слезть, схватив за руку. — Слезай! Слезай скорее! Уходи, — зашептал я ей хрипло. Смутно я сознавал, что мой захват может причинять ей боль, но я весь дрожу и чувствую, что не уверен, что произойдет, отпусти я ее. - Что? — она бешено завертела головой в растерянности и снова попыталась залезть на ящик. Я не пускал ее, мотая головой. — Китнисс, иди домой! Я буду через минуту, честное слово! Но она от меня вырвалась. И побежала. Я вновь поднялся на ноги, отчаянно озирая с ящика толпу в попытках выискать ее, но все без толку. Она была вообще-то невысокой, а тела людей в толпе слишком плотно спрессованы. Человек с бичом снова занес руку, и я осознал, что это вовсе не Крэй, потасканный старый Глава миротворцев нашего Дистрикте Двенадцать. Этот мужчина был выше и моложе. Он выглядел сильным. И очень жестоким. Когда бич снова опустился, я на миг закрыл глаза. Спина Гейла была невиданно иссечена, он явно был уже без сознания и обильно истекал кровью. Так почему же, почему порка все еще продолжается? Чего они пытаются добиться? Ответ немедленно пришел ко мне, как будто часть меня знала это с самого начала. Это было предупреждением… для Китнисс. И это бы не закончилось, пока они бы не убедились, что она это увидела. Я резко соскочил с ящика и тут же об этом пожалел, когда резкая боль пронзила мою поврежденную ногу. Все-таки мой протез не был предназначен для подобных упражнений, и далеко не идеально прилегал к колену в момент таких атлетических нагрузок. - Нет! — закричал кто-то среди собравшихся, и я узнал голос Китнисс. Я впал в панику и сразу кинулся в толпу со всех ног. Мне нужно было ее найти, забрать. Она была в опасности — гораздо большей, чем сама представляла. Когда я уже был готов расшвырять всех на своем пути и пробить себе к ней дорогу, я почувствовал, как сильная рука остановила меня, взяв за предплечье. Я резко обернулся, готовый вдарить тому, кто вздумает меня остановить, но резко передумал, когда увидел Хеймитча. — Дай-ка мне самому разобраться с этим, мальчик, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Я промолчал и пару секунд просто тупо смотрел, как он ввинчивается в массу сомкнутых тел. Затем я все-таки пришел в себя и сразу же последовал за ним. Одну женщину он опрокинул походя на землю и даже перед ней не извинился, так что мне пришлось нагнуться и протянуть ей руку, помогая встать на ноги. - Простите, — сказал я отстраненно. Когда я же добрался до свободного пятачка в центре площади, Хеймитч уже стоял там, споря с новым главой миротворцев. Он крепко держал ее за руку, и я никак не мог разглядеть ее лица, но было ясно, что спорили они из-за нее. — Вернусь домой — первым делом звоню в Капитолий, — рычал Хеймитч. — Пусть выяснят, кто вас уполномочил портить прелестное личико моей победительницы! Что с ее лицом? Я ринулся вперед, в ушах звенело, но я все-таки различил слова миротворца: — Зачем она вообще вмешалась? Я подошел Китнисс и взял ее за руку нежно, бережно. И мне пришлось дважды судорожно схватить ртом воздух, когда я разглядел ее щеку. Ее кожа, такая гладкая и идеально ровная минуту назад, была воспалена, опухла и покраснела. Она, должно быть, бросилась наперерез бичу. Меня пронзил острый прилив любви и восхищения ею. Понимала ли она сама, до чего же она храбрая? И до чего хорошая? — Это ее двоюродный брат, — сказал я ему прямо. — А я — жених. Так что если у вас к нему претензии, сначала придется иметь дело с нами. Какая-то женщина сделала шаг вперед и принялась докладывать, но я был не в силах сосредоточиться на том, что она говорила. Я чувствовал дурноту и слабость. Гейл все еще оставался привязан к позорному столбу и висел на запястьях, не издавая звуков и не шевелясь. А кровь продолжала течь из его израненного тела на темную, влажную землю. Китнисс вся дрожала, и я обнял ее за талию, чтобы поддержать. Надеясь, она не сочтет меня собственником, потому что вовсе не в этом состояло мое намерение — особенно сейчас, — но она как будто вообще не замечала моего присутствия. Казалось, прошло много часов, прежде чем жестокий человек сделал шаг назад и забрызгал нас кровью, когда провел рукой по длинному кожаному бичу. Кровью Гейла. Она была на нас. Ели бы мы этого не начали… чем бы это ни было… такого никогда бы не случилось. Китнисс бросилась к Гейлу, принялась развязывать державшие его веревки трясущимися руками. Веревки были на вид очень крепкими — нам бы вовсе не помешал сейчас хороший нож. Как будто прочитав мои мысли, из редеющей толпы выступил мужчина и протянул мне свой перочинный нож. Он был маленький и немного ржавый, но это было лучше, чем ничего. Я разрезал веревки так быстро, как только мог, но когда я, наконец, его освободил, площадь уже успела совершенно опустеть. Только Хеймитч и еще двое парней, которых я не смог опознать, тащили Гейла в Деревню Победителей, где только миссис Эвердин и могла его спасти. Или хотя бы попытаться. Пока я возился с веревками, кто-то раздобыл широкую деревянную доску, подходившую для импровизированных носилок, и мы переложили его с земли туда. Китнисс нежно повернула его голову так, чтобы он мог дышать, и убрала ему волосы с глаз, пробежав пальцами по лбу, прежде чем подняться и пойти вслед за носилками на нетвердых ногах. У меня в горле застрял болезненный комок. И я не мог сказать — оттого ли это, что я тронут заботой и вниманием, которыми она одаривала своего друга, или оттого, что я ревную, ведь не было ни малейших сомнений в искренности ее нежных к нему чувств. Возможно, имели место обе эти причины. Но было настолько глупо и эгоистично ревновать её, особенно сейчас, и особенно к человеку, который умирал, что я запихнул это чувство в самую дальнюю часть сознания, взвалив один из углов широких носилок себе не плечо. Парни, с которыми я не был раньше знаком, взялись сзади, мы с Хеймитчем — спереди, и мы двинули в Деревню Победителей на максимально возможной скорости. Китнисс плелась сзади, прижимая к раздувшейся щеке пригоршню снега.

***

Миссис Эвердин и Прим ни минуты не медлили и не колебались, когда мы через парадный вход внесли к ним избитого Гейла на окровавленной доске. Стоило нам переложить его на кухонный стол, я отступил, давая им дорогу, и прислонился спиной к стене. Хорошо, что Китнисс, став Победителем, получает так много денег, подумал я, когда увидел сколько разных скляночек с настойками и лекарствами достает Прим из кухонного буфета. Сомневаюсь, что они смогли бы все это запасти на доходы от лекарского ремесла одной только миссис Эвердин. Китнисс стояла в нескольких шагах от меня и неотрывно наблюдала, как ее домашние готовятся обрабатывать спину пострадавшего. Мать велела приложить ей свежего снега к раненой щеке, но она и внимания не обратила на это указание, не в силах отвести глаз от все еще неподвижного Гейла. Парням, которые помогали нести Гейла, а теперь стояли по ту сторону стола — полагаю, его товарищам по работе в шахте — явно было не по себе. Один из них мне кивнул. Я кивнул в ответ, но тут же отвел взгляд, представив, как жалко я выгляжу в их глазах, когда смотрю на то, как она смотрит на него. В конце концов, я подошел к ней, взял Китнисс под локоть и тихонько отвел в сторонку. — Сюда, — я взял один из стульев и подвел ее к нему. Она покорно села. — Пойду и принесу тебе еще снега для твоей щеки, ладно? Взяв со стола тканую салфетку я вышел на улицу. Снег стал падать густыми хлопьями, тяжелый и мокрый, и я часто заморгал, когда снежинки приземлились мне на ресницы, и холодные капли скатились на глаза. Я припал к двери, радуясь мгновениям наедине с собой, вдали от всепроникающего запаха спирта и крови. Мне было пока непонятно, с какого конца следует начать осмысливать все, что случилось за этот вечер, какой оборот неожиданно приняли события. Когда я час назад выходил из дому, направляясь в гости к моей семье, я и подумать не мог… Вот дерьмо. Моя семья. Я должен был в эту минуту сидеть за столом вместе с ней и ужинать. Моим первым порывом было забежать внутрь и позвонить им, но у них не было телефона. Уже было слишком темно, и нападало уже слишком много снега, чтобы пытаться пробиться к ним назад. Им придется, наверное, самим догадаться о случившемся. Вся сцена в красках предстала перед моим мысленным взором: как моя мать злобно раскладывает еду по тарелкам. «Неблагодарный засранец, — говорит она. - Он, небось, думает, что слишком для нас хорош?». Как мой отец делает неуверенные попытки ее успокоить. Как мои братья в полном молчании уплетают все за обе щеки, лишь бы побыстрее закончить ужин и выйти из-за стола. Если уж начистоту, я был даже рад, что снег повалил так сильно. Вряд ли я был в состоянии сидеть с ними лицом к лицу за одним столом после того, что видел на площади. Никогда бы не признался в этом Китнисс – она бы еще не преминула начать мучиться чувством вины из-за этого, хотя сама ни в чем не была виновата – но я так быстро распознал звук хлыста сегодня оттого, что уже слышал нечто подобное прежде. В первый раз мне было девять. Я запомнил все очень отчетливо: мы с братом Раем сидели на полу в гостиной и играли в «гнезда»*, когда в комнату вошла мать, таща за собой нашего старшего брата Баннока.** Банноку было четырнадцать, и его штаны были спущены, болтались на уровне икр. Она вытащила его в центр комнаты, и он поспешно натянул штаны. Лицо у него было красное как свекла. - У тебя был с ней секс? - грозно спросила мать. Мы с Раем взирали на все это молча, с широко открытыми глазами, начисто позабыв про свою игру. - Нет, мам, - тихо ответил Баннок. - Ты врешь, - она фыркнула. – Не будь идиотом. Ты думаешь, ты ей нравишься? Она такая же, как и все они. Запускают руки тебе в штаны, чтобы запустить потом в карманы. Баннок ничего ей не ответил. Она наклонила голову и показала на него пальцем. - Не двигайся. Она вышла в холл, и я помню, как задался вопросом, с чем она вернется на этот раз. Туфлей? Увесистой книгой? - Ты должен бежать, - серьезно сказал Рай, но Баннок только замотал головой. - Нет, от этого будет только хуже, - ответил он. Он пытался держаться молодцом, но трясущиеся руки выдавали его. Она вернулась с ремнем. Я, помнится, подумал: какая глупость, для чего может понадобиться ремень? Она отослала нас с Раем в нашу с ним общую спальню, и мы сидели там на кровати, слушая повторяющийся странный звук: свист-и-удар, свист-и-удар, который сопровождался громкими криками Баннока. И когда мы вечером переодевались в пижамы, уже после того, как слезы давно высохли, я увидел, что может сотворить ремень. И только несколько лет спустя я смог до конца понять, что же тогда случилось. Мать застукала Баннока за пекарней с девчонкой из Шлака. А хуже таких девчонок, по ее мнению, ничего и быть не могло. Я так и не узнал, что именно они там делали - просто ли целовались, или она удовлетворяла его рукой или сосала его член – для нашей матери это было все одно, без разницы. Девчонки из Шлака были под запретом, и все тут. Забавно, но воспоминания о том, как это случилось со мной, гораздо более туманны. Это случилось из-за торта. Шикарного, дорогого торта, предназначавшегося одному из местных миротворцев. То ли я перевернул его, то ли уронил, то ли рассыпал на него муку - уже не помню точно, мне было одиннадцать. Мать потащила меня наверх за шиворот, так же, как и Баннока когда-то, но в этот раз никого там не было. И пока я ждал, когда они притащит инструмент для наказания, я снова ломал голову, что на этот раз она принесет. Туфлю? Увесистую книгу? Отчего-то ремень даже не пришел тогда мне в голову. Столько лет спустя мне сложно описать ту боль. Говорят, физическая боль забывается, разум не может ее хранить долго – и это правда, хотя бы для меня. Я помню только страх. Как кровь ударила в голову, когда я упал ничком и съежился, как мои ногти царапали деревянный пол. Нас обнаружил там мой отец, и он на нее орал. Орал. Мой отец никогда не орал, особенно на мать. Но в тот раз я лежал на кровати, спрятав лицо в подушку, и был ужасно рад тому, что их крики заглушали мои жалкие всхлипы. Так что да – может быть, это и к лучшему, что теперь я здесь, в Деревне Победителей, где не могут задеть ни яд моей матери, ни трусость отца, ни равнодушие братьев. Мне нужно еще немного времени, чтобы изжить в себе все дурные чувства, и вновь надеть маску, которую я носил в присутствии своей семьи, особенно с тех пор, как вернулся с Игр. Еще одна большая, мокрая снежинка приземляется мне прямо на нос, и я, вздрогнув, возвращаюсь к действительности. Снег для Китнисс – вот зачем я здесь. Я зачерпываю пригоршню белого хрустящего снега прямо со ступеньки крыльца, и, слепив из него снежок, бережно заворачиваю в салфетку с кухни. Долго счищаю налипший снег со своих сапог, прежде чем снова шагнуть внутрь, и вхожу в кухню, ступая на носочках, чтобы не нанести в дом еще больше грязи. Эти дома Победителей постоянно так на меня действуют – они так и сияют своей нетронутой новизной, и мне все время кажется, что, устрой я здесь беспорядок, у меня будут неприятности. Китнисс я нашел все на том же месте, что и неудивительно, и коснулся ее плеча, чтобы не напугать внезапным ощущением холода от нового снежного компресса. - Подержи это здесь, - сказал я, нежно прикладывая сверток к ее щеке. Ее глаза сами собой закрылись, а на лице появилось чуточку более расслабленное выражение. Должно быть, холод принес ей хотя бы временное облегчение. В конце концов, она снова открыла глаза и наклонила голову, чтобы взглянуть на меня. Она, я думаю, в первый раз действительно на меня смотрела с тех пор, как убежала от меня на площади. - Спасибо, Пит, - прошептала она, положив на миг теплую ладонь поверх моей. У меня все обрывается в животе, и мне приходится прочистить горло, чтобы ответить хотя бы «Не за что». По правде говоря, я ненавижу такие моменты. Те, в которые меня пронзает это чувство, такое острое, что я ее люблю. Я люблю ее. До того, как мы попали на арену, я думал, что влюблен в нее. Тепло распространялось по телу, стоило мне пройти мимо нее в школьном коридоре… Сердце подпрыгивало каждый раз от тревожного восторга, когда я видел на выходных, что она явилась и торгуется с отцом за белок в обмен на хлеб… если это была не любовь, то что тогда? Теперь я знаю, что тогда я просто на нее запал, увлекся. А настоящая любовь – это когда кого-то знаешь, все его достоинства и недостатки, и любишь человека не вопреки им, а из-за них. Самая настоящая любовь была со мной в тот момент, когда моя рука немела от ее прикосновения, несмотря на то, что ее сердце сейчас рвалось через всю комнату к тому, кто все еще лежал недвижно на столе. А я ненавижу такие моменты не потому, что снова остро чувствую, что я люблю Китнисс Эвердин. Но потому, что каждый раз на краткий, пьянящий миг я верю, что и она любит меня.

***

Время в тот вечер тянулось бесконечно. Гейл через несколько часов пришел в себя, начал шевелиться, и Китнисс забилась в истерике, решив, что болеутоляющих, которые ему дали, было совсем недостаточно. Нам с Хеймитчем пришлось силой тащить ее в спальню и удерживать там на кровати, пока она не перестала кричать. Мое сознание хваталось за одно воспоминание: о концовке того длинного фильма об Играх, который мы смотрели прошлым летом, после нашей с ней победы. Она кричала так же и из-за меня, когда планолет поднял нас с арены, и врачи оторвали ее от моего бесчувственного тела и пытались заставить мое сердце снова биться. Она кричала, пока не сорвала голос, молотя кулаками по стеклу своего отсека, в которым ее заперли. Но это было для шоу, напоминаю я себе. А это вот по-настоящему. Я хотел остаться на ночь, но миссис Эвердин настояла, чтобы я пошел к себе и отдохнул. - Ты уже и так много сделал, Пит, - сказала она. – Спасибо. Я знаю, Китнисс это ценит, – в мягком выражении ее глаз читалось понимание, конечно же, она меня жалела. Бедный, влюбленный Пит. - Я приду с утра, - пообещал я, и она лишь кивнула. Напоследок я бросаю взгляд на Китнисс, которая вновь сидит на стуле в ужасно напряженной позе, подавшись вперед, локтями опираясь на колени. Не отрываясь смотрит, как бинты на теле Гейла приподнимаются и опускаются, обозначая его затрудненное дыхание. Она выглядит измученной. Я еле удержался от того, чтобы не погладить ее по голове, и, наклонившись, не поцеловать в щеку. Я уходил последним и краем глаза заметил, как миссис Эвердин тактично выскользнула из комнаты, чтоб не мешать нам. - Эй, я пошел, - говорю я тихо, и Китнисс вскидывает глаза, поворачивается всем телом в мою сторону. - Ладно, - говорит она. – Ты сможешь добраться домой? Я слегка улыбаюсь. - Я живу в двух шагах, да и снег уже несколько часов как перестал валить. Она роняет взгляд на свои руки. - О, я и не выходила. Пожимаю плечами. - Ну… доброй ночи. - Пит, постой, – ее рука неожиданно хватает мою. Знакомое волнующее ощущение проходит сквозь меня от того места, что мы с ней соприкасаемся, но я стараюсь не обращать на него внимания. Ей вовсе не это сейчас от меня нужно. Лицо ее становится серьезным, и я уже знаю – именно так она выглядит, когда прокручивает в голове то, что собирается сказать. - Не знаю, что бы я без тебя делала сегодня, - говорит она осторожно. – Спасибо… большое… за… - Все нормально, - прерываю я ее хрипло, не желая больше ничего слышать. – Ерунда. Она, кажется, понимает. Все еще держит мою руку в своей и ничего не говорит. Мы просто смотрим друг на друга невероятно долгий миг, и я ломаю голову: неужели она недоговаривает не меньше, чем я сам? - Спокойной тебе ночи, - произношу я в итоге, сжимаю ее ладонь сразу двумя руками и отстраняюсь. – Поспи хоть немного, ладно? К сожалению, сам я не в силах последовать этому совету. После того, что творилось в доме семейства Эвердин, мой дом кажется особенно холодным и пустым, и я уверен, что даже засни я сегодня, кошмаров мне не избежать. Все, чего я действительно хочу, это свернуться под одеялом рядом с Китнисс, обвить ее руками, коснуться губами ее длинной темной косы. Так, как мы делали во время Тура Победителей. Но все это стало теперь настолько невозможным, что мне порой кажется, будто этого и вовсе не было, а только мне приснилось. Так что вместо этого я пеку хлеб. Еще только смешав муку и дрожжи, уже понимаю, что наготовлю слишком много. Но, может, братья и сестра Гейла придут к нему завтра. Ведь всем им надо что-то есть, нахожу я себе оправдание. Ощущение влажного теста под моими ладонями успокаивает, и даже позволяет обо всем забыть, пока я делаю из него батоны. К рассвету я успеваю испечь их десяток. Беру со стола плетеную корзину, вытряхиваю из нее пластиковые фрукты – глупое капитолийское украшение, о существовании которого я и не подозревал, пока сюда не переехал – и выстилаю салфетками. Сложив туда шесть батонов, спешу надеть обувь и пальто. На плотной ткани спереди обнаруживаются странные коричневые брызги. И целую секунду я пытаюсь сообразить, что же это такое. Кровь. Пальто летит на пол. Я не могу его теперь носить. Больше никогда. К счастью, в шкафу у входной двери висят еще три зимних пальто, так что я тут же беру то из них, которое вроде бы не пропускает влагу. Спасибо, Порция. Ну, а запятнанное я выброшу, когда вернусь. Снегопад не прекращался всю ночь, да и сейчас все еще продолжается, хотя теперь он не такой сильный, как вчера вечером. Все вокруг скрыто белой пеленой, и, благодаря ей, все в округе стало гораздо краше – и в первую очередь наши чересчур просторные экстравагантные дома в Деревне Победителей. Может, я даже нарисую сегодня попозже пейзаж с изображением нашей улицы. Это бы внесло некоторое разнообразие, ведь обычно сюжеты моих картин - ночные кошмары и Китнисс. Я сбился со счета, сколько же портретов Китнисс уже написал. Парадная дверь в доме Эвердинов оказывается не заперта, и я вхожу тихонько, зная, что все еще спят. Кругом тихо, и я вздрагиваю, когда от моей тяжелой поступи скрипят половицы. Невольно смущенно улыбаюсь, припомнив, что на этот счет мне говорила Китнисс. Она была права - я все живое способен вокруг себя перебудить, даже кода стараюсь идти тихо. Улыбка сразу гаснет, стоит мне зайти на кухню и обнаружить там Китнисс, сидящую на том же стуле, на котором я ее оставил накануне. Она в объятиях Морфея, голова под неудобным углом покоится на кухонном столе, а руки крепко держат ладони Гейла. Интересно, он вообще просыпался. Чувствовал ли, что она сжимает его руки, знал ли, ради чего стоит бороться. Кладу свежий хлеб на одну из кухонных столешниц и поворачиваюсь, чтобы снова взглянуть на Китнисс и Гейла, прислонившись к уголку буфета. Вряд ли она спит долго. Как бы мне ни было мучительно их видеть вот так соединивших руки, связанных своей болью, мне все равно не хватит душевных сил ее будить. Я не замечал такого умиротворения на ее лице с той ночи, когда мы в последний раз спали с ней вместе в поезде, и я хотел насладиться им сейчас, ведь, может быть, я больше ее такой и не увижу. Проходят десять, пятнадцать, двадцать минут. Солнечный свет за окном становится ярче, отражается от свежевыпавшего снега, и я знаю, что все остальные тоже скоро встанут. Мне не хочется, чтобы кто-то застукал, как я сижу здесь – я понимаю, что это несколько странно – и я подхожу к ней и нежно сжимаю ей плечо: - Китнисс. Эй. Пора просыпаться. Ей не сразу удается разлепить веки, и я замечаю, как меняется выражение ее лица – сперва она не может понять, где она, потом на миг испытывает облегчение, а следом ее пронзает боль, когда раненая щека напоминает о себе. Я грустно ей улыбаюсь: - Отправляйся в постель, Китнисс, – говорю я ей, проводя рукой по ее ладони и слегка ее ободряюще пожимая. - Я за ним присмотрю. Она немного выпрямляется, и моя рука невольно опадает. - Пит, - говорит она серьезно. - Насчет нашего вчерашнего разговора… насчет побега… Приходится ее остановить. - Знаю, – я знаю, что мы не можем сбежать в лес с ней вдвоем. Я знаю, что она выбирает Гейла. Но если я этого так и не услышу от нее самой, я все еще смогу притвориться, что все в порядке, что это не задело меня так уж сильно, как она полагает. - Можешь не объяснять. - Пит… - Иди спать, хорошо? Её оказывается несложно убедить. Она действительно измучена, а глаз, которого коснулся бич, так опух, что почти не открывается. Помогаю ей дойти до лестницы, но потом она настаивает, что на второй этаж поднимется сама. И я болтаюсь у подножия лестницы, пока не слышу, что она достигла верха, на всякий случай. Когда она исчезает в своей спальне, я сажусь на ее прежнее место за кухонным столом. Может, это было только игрой моего воображения, но мне показалось, что Гейл слегка нахмурился, когда она ушла. Наверное, это был единственный раз, когда я оказывался наедине с Гейлом, и я был рад, что он пока не пришел в себя. Не знаю, о чем бы мы могли с ним поговорить. О погоде? О том, что чувствуешь, когда тебя секут? Я вряд ли многое мог бы добавить по этому вопросу к его личным впечатлениям. Ремень, которым отходила меня по спине мать, был просто «тьфу» в сравнении с тем, через что пришлось пройти ему. Почти уверен, что Гейл меня ненавидит. А почему бы и нет? С его точки зрения я - захватчик. Ведь я вторгся в жизнь Китнисс, заявил о своей к ней любви и вынудил ее мне подыгрывать. А ему, после того, как он столько лет с ней охотился, шутил, любил ее, пришлось наблюдать на экране за тем, как она закрутила роман, только не с ним, а со мной. Было бы так легко его возненавидеть в ответ. Думаю, я его и ненавидел, когда узнал, что все чувства Китнисс ко мне были лишь притворством, когда я только и делал что корчился в душе от унижения и жалости к себе. Но, если вдуматься, Гейл не заслуживал моей ненависти. Он всегда был виноват лишь в том, что любил ту же девушку, что и я. И он готов умереть, чтобы защитить Китнисс, как готов это сделать и я. И я не смею его за это винить. Я сидел, глядя на то, как он дышит, пока домочадцы Китнисс не стали проявлять признаки жизни. Первой вниз спустилась Прим и резко притормозила внизу лестницы, когда увидела меня. - Привет, Прим, - прошептал я, махнув ей рукой. - Привет, - шепнула она в ответ, и щеки ее зарделись. Она затянула покрепче пояс своего пушистого голубого халата, чтобы скрыть выглядывавшую из-под него розовую пижаму. Не ожидала, что я окажусь здесь. Мне остается лишь скрыть улыбку и отвернуться, когда она заходит на кухню. - Ох, как замечательно пахнет, - бормочет она, наклонившись над корзиной со свежим хлебом и втягивая носом его аромат. – Это ты испек? - Ага. Бери, это все тебе, - говорю. Она с нетерпением вытаскивает один из батонов и роется в кухонных ящиках в поисках ножа. Я не могу не подумать: видно, не мне одному оказалось трудновато привыкнуть к новому дому. Я тоже все еще частенько открываю не те шкафы на кухне, когда ищу тарелки или стаканы. - Как у него дела? - спрашивает она тихо, вытаскивая из холодильника масленку и баночку джема. Окинув Гейла взглядом, вздыхаю. - Неплохо, я думаю. Он дышит ровно. Ты сама должна знать это лучше меня, мисс доктор. Прим лишь улыбается, намазывая масло на хлеб. Она была удивительно спокойна вчера, когда здесь творился весь этот хаос, особенно для тринадцатилетней девочки. Китнисс не преувеличивала, говоря, что ее сестра – прирожденный лекарь. Через несколько минут к нам присоединяется и миссис Эвердин, которая благодарит меня за хлеб. Знаю, у Китнисс есть серьезные претензии к своей матери - и, исходя из тех немногих деталей, что она мне поведала, претензии эти вполне обоснованны – но ко мне эта женщина всегда была добра. Она заваривает чай, и я ее не поправляю, даже когда она добавляет в мою чашку ложку сахара. Это так сладко и горько одновременно, сидеть и завтракать с родными Китнисс, как будто мы делаем это каждый день. Потому что так оно и могло бы оказаться, будь все иначе. Они действительно могли бы однажды стать моей семьей. Мы тихо разговариваем, жуем хлеб с джемом, когда сверху раздается придушенный плач. Мне хорошо знаком этот звук – это Китнисс борется с очередным кошмаром. Мне хочется взбежать по лестнице и прижать ее к себе. Забраться к ней в постель, гладить ее по волосам, нежно касаться пальцами щеки, пока она не успокоится. Я хочу, чтобы именно мое лицо она первым делом видела, открыв глаза и ловя ртом воздух. Но теперь это место больше мне не принадлежит, если вообще когда-либо принадлежало. Миссис Эвердин и Прим провожают меня глазами, когда я встаю, неловко сунув руки в карманы. - Похоже, скоро и носу на улицу будет не высунуть, - начинаю я, кивая в сторону окна. Там почти ничего не видно из-за обильного снегопада. – Пойду-ка я, проведаю Хэймитча, а потом домой. Не хочу оставлять дом без присмотра в такую бурю. Это полная ерунда, и они это знают. Хеймитч будет вполне счастлив провести сегодняшний день за одним из привычных своих занятий: отсыпаясь с похмелья, либо снова напиваясь. А насчет моего дома – это ложь еще большая. Нет там ничего для меня хоть сколько-нибудь ценного, может, кроме каких-то моих картин. А если там что и пострадает из обстановки, я всегда могу переехать в соседний, пустующий пока, дом. Но правда в том, что я не в силах здесь оставаться и видеть Китнисс рядом с Гейлом. Наверное, это и говорит о моей слабости, или эгоизме, или о том и другом одновременно. Так тому и быть. Но я и впрямь так чувствую, и я устал прятать ото всех свои чувства. То, что их никто не видит, вовсе не значит, что их не существует. Мать с дочерью провожают меня до парадной двери. - Ты уверен, что не хочешь остаться? - спрашивает Прим. – Уверена, Китнисс хотела бы, чтобы ты был здесь. - Нет, я думаю, с Китнисс и так все будет хорошо, - говорю я, слегка ей улыбаясь. – У нее есть вы. - Будь осторожен, пожалуйста, - произносит мне вслед миссис Эвердин, когда я спускаюсь с крыльца. Я только дергаю плечом и направляюсь домой. Снег все валит и валит, и явно не собирается ослабевать. Такая сильная метель бывает только раз в несколько лет, не чаще. Так что, возможно, следующие несколько дней я проведу в полном уединении в своем пустом, слишком большом для меня доме. У меня будет время, чтобы рисовать, печь и размышлять. И, возможно, это не так уж плохо – потому что все меняется. Потому что я что-то чувствую, вопреки холодным укусам зимнего ветра. Да, все меняется. И когда снег сойдет, и я снова выйду из своего убежища, я буду готов встретиться с этим лицом к лицу. Мне придется это сделать.