Forget-me-not

      … Маленькая Герда, храбро отправившаяся на поиски своего названного брата Кая, слишком сильно задержалась в маленьком домике с леденцовыми стёклами, зачарованная историями прекрасных цветов и добротой пожилой колдуньи. Несколько лет она не вспоминала ни Кая, ни их маленький садик – но случайно увиденная роза вновь заставила её пуститься в путь. Так что, когда после ряда приключений, на Герду напали разбойники, девушке уже шла шестнадцатая весна – так же, как и Маре, дочери разбойничьей атаманши. Герде было бы несдобровать, если бы Мара не положила глаз на хрупкую беловолосую пленницу – и не предложила ей свободу в обмен на всего одну ночь вместе с ней… … Пристальный взгляд чёрных глаз Мары жёг кожу сквозь столь ненадёжную, кажущуюся сейчас слишком тонкой ткань голубого платья – и одновременно замораживал всякую волю к сопротивлению. -Последний раз спрашиваю… - хрипловатый голос разбойничьей дочери вибрировал от нетерпения, перемешанного с запретной, спрятанной даже от самой себя нежности к той, что сидела напротив. В дрожащем отсвете догорающего очага слёзы на лилейно-бледных щеках Герды слабо мерцали, словно сладкая глазурь на праздничном торте. Мара лишь раз в жизни пробовала его, давным-давно, в далёком детстве, и сейчас ей хотелось горячими, растрескавшимися губами вбирать в себя эту солёную сладость, слёзное лакомство для неё одной… Герда нервно сглотнула, чисто инстинктивно прикрывая рукой мягкое, беззащитное горло в узком треугольнике выреза. Из уголков глаз выкатились ещё две перламутровые слезинки, затерявшиеся в пушистой оторочке воротничка; дрогнули губы. «Тебе некуда деваться, дорогая», - произнёс кто-то в её голове с мрачноватым удовлетворением, и Герда вдруг оторопело поняла, что этот «кто-то» - она сама. Мара больше ничего не говорила, даже не двигалась, ожидая. И взгляд её был опиум, тёмный дурман, исподволь вползающий в вены и растворяющий в себе разум, здравый смысл… и страх. Ресницы Герды чуть вздрогнули, когда она подумала, что Мара… «На вкус, как спелое алое яблоко, - произнёс всё тот же бархатистый голос внутри Герды. – Не веришь? Так не стесняйся, возьми да попробуй…». Дыхание от этой мысли перехватило так сильно, что Герда не сдержала сдавленного «А-ах!..»; потом оно несколько раз ударилось изнутри о рёбра, трепыхаясь, словно попавшая в силок птица, и бессильно упало, распластав крылья в последнем, слабом, на выдохе: «Да…». Почти в ту же секунду у горла её блеснуло лезвие кривого разбойничьего ножа Мары, в один разряд молнии ловко срезавшей сразу все пуговицы с груди Гердиного платья – они с дробным перестуком заскакали по каменному полу. Мара на лету ловко поймала одну из них в кулак, сунула за пазуху: -Сувенир… на память… - и самым кончиком ножа, почти касаясь тонкой белоснежной кожи, сквозь которую просвечивали васильковые русла вен, провела вдоль кромки расстёгнутого платья оцепеневшей Герды. Та так сильно закусила губу, что по подбородку протянулась тонкая красная нить – столь же солёная, сколь и не просохшие ещё слёзы. Она старалась не смотреть ни в смуглое лицо Мары, с её словно бы надрезанной, кривой улыбкой и двумя смоляными омутами голодных глаз, ни на маленькие руки разбойничьей дочери, с позванивающими на узких запястьях браслетами. Руки, что сейчас столь бесцеремонно, с почти животной жестокой жадностью блуждали по её телу, оставляя свои отпечатки ожогами на нежной коже – на каждом её миллиметре. Нет… не смотреть, не чувствовать, не знать, нет! От Герды пахло талым льдом ранней весны, небом и незабудками. Аромат той же невероятной чистоты и невинности, что и ясная голубизна её глаз – и платья, сдёрнутого сейчас с округлых плеч куда-то на локти, кое-где порванного от нетерпения. Мара всё вдыхала и вдыхала этот атласный, ласковый аромат, вбирала его нетерпеливыми ладонями, цепкими пальцами, захлёбывающимися поцелуями, то и дело прикусывая до крови. И всё ей было мало, всё не вдоволь. Смоль волос, выбившихся из-под красной косынки, текла по её плечам и переливалась на молочную белизну Гердиного тела. Смоль эта быстро и неостановимо растекалась по стиснутым рукам, по тонким стрелам ключиц, по небольшой, но высокой груди с бледно-розовыми, словно почти смытое дождями долгих дорог воспоминание о её маленьком садике, округлыми лепестками ареол. Смоль пятнала собою белизну, не оставляя пути назад… От каждого прикосновения Герда сильно вздрагивала, судорожно втягивая воздух через прикушенную губу. Алая соль плавилась во рту, странным образом превращая обречённую покорность в медленно, но верно накаляющееся желание всеми пальцами вцепиться в чёрные пряди Мары. И заставить теперь её захлёбываться от страха на самом краю бездны, и испачкать её сухие, исступленно ищущие любви губы в разбойничьей крови, смешав её со своею собственной. Каждое прикосновение было словно глоток на редкость крепкого алкоголя: короткая и сильная дрожь отвращения, сразу вслед за которой - дурманное, всевластное тепло. Тепло, разливающееся внутри из горячего комка внизу живота, пульсирующего, как второе (или единственное?) сердце… И когда Мара, наконец, сумела оторваться от гладкого, с этим тонким и трепетным ароматом незабудок, гибкого тела Герды, подняв голову и испытующе посмотрев в голубые глаза, все ещё полные слёз… -Ты. Маленькая. Прелестная. Дрянь, - еле слышно прошептала её пленница искусанными губами – и в следующий вдох со злым наслаждением впилась неумелым, но голодным поцелуем, раздирая своими аккуратными ноготками красную рубашку Мары на спине. … Пламя. Всепожирающее, не знающее запретов, не понимающее рамок и границ. Смуглое, с ароматом сосновой смолы и мускуса, танцующее своё Escala Palladio. Повсюду – пламя… В опадающих на пол лепестках атласа – обрывках красной рубашки. В догорающих под босыми ногами обломках здравого смысла, что теперь суть немой пепел, не способный постучать ни в чьё сердце. В безлунной лихорадке, подхваченной лишь несколько часов назад, но уже разжёгшей кровь так, словно это напалм. В диком, безудержном желании оживить свою недоношенную надежду на чудо. В последнем порыве к небу… Пламя. Так близко, так рядом – дразнит гитарными изгибами узких бёдер, взглядом подёрнутых пеленой предвкушения полуночно-чёрных глаз, подрагивающими при каждом движении полукружьями налитых грудей, текущей по смуглой коже смолью длинных, чуть вьющихся волос. Так близко, так рядом – ты только протяни руку, зачарованная его смертоносным танцем, и это пламя поглотит тебя, переплавив бледный воск былой невинности в белые лилии. Их прихотливо изогнутые лепестки – как приоткрытые губы, в которых мольба прекратить алхимически и непостижимо превращается в приказ продолжать... Трескается и ломается лёд в голубых глазах; поднимается половодье, снося все плотины, затапливая по самое горло. Сразу двумя руками с себя – вниз – незабудковое платье, запятнанное смолью её взгляда, прожжённое углями её желаний. Пусть так… «Герда, родная, ты умрёшь сегодня… - бархатистый голос касается обнажённой кожи, как крылья траурного мотылька – с безжалостной лаской, от которой что-то сладко сжимается внутри. – Ты умрёшь, а я – воскресну, наконец… прощай, моя милая девочка… я так тебя любила, моя невинность». Стеклянные секунды абсолютного безмыслия – и ещё одно «Да». Мара поймала его в ладонь, как раньше ловила пуговицу от платья, и спрятала в самое сердце. Драгоценное, не вырванное с ножом у горла, а добровольно отданное «Да»… дороже всех даров. И смерти не отнять. Последний рубеж робости – мгновенный озноб и зависшие в воздухе, протянутые друг к другу руки. Соприкосновение горячего шоколада и весеннего снега двух девичьих тел; синие мотыльки слегка запоздалого страха в умоляющем взгляде Герды, и неожиданно нежно накрывшая низ её живота узкая смуглая ладонь: «Не бойся… не съем…». Герда замирает; дышит так быстро, словно только что пробежала сотню миль – а может быть, так оно и есть?.. Смотрит назад, где тают в темноте её розы. Смотрит вперёд, где танцует тёмное пламя. Закрывает глаза и делает шаг – вперёд, и бледно-розовые лепестки наливаются алым, капающим на землю, соком… Сильная дрожь и бессильный вскрик; свободная рука Мары запечатывает губы Герды: «Тише, тише ты, глупышка… не то эти ещё там проснутся…». Алкогольный бальзам ласк, постепенно растапливающий и изгоняющий из тела ледяные иглы былой боли, заставляющий позабыть всё и вся, кроме единственного имени... Имени разбойничьей дочери, которое ей хочется стонать, и кричать, и повторять раз за разом, потому что пламя по телу течёт всё сильнее и сильнее, лаская и доводя до безумия, до изнеможения... Улыбка-укус на смуглом лице Мары при виде того, как, покорная воле её пальцев, Герда ивовым прутом в ураган гнётся и извивается в безмолвном блаженстве, всей спиной вжимаясь в каменную стену… И с силой впившиеся в её ладонь сахарные зубки той, которую отныне и навек разбойничья дочь будет называть Незабудкой… шрам на память. «Потому что память – это всё, что нам остаётся, в конечном итоге…». Отпустив, Мара с той же улыбкой-оскалом смотрит то на бессильно съехавшую по стене на пол, до сих пор подрагивающую и тихо всхлипывающую её имя Герду, то на следы её укуса, медленно наливающиеся тем тёмным пламенем, что все ещё полыхает внутри. И теперь уже никогда не погаснет... … Метельный рассвет, как похмелье. Две тонкие фигурки под порывами ветра, в каждой – ледяной кинжал боли. Потерять, обрести и вновь потерять. «Мне уже не нужна свобода!» - кричал отчаянный взгляд Герды. «Я замерзну насмерть, покуда доберусь до чертогов Снежной Королевы…». «Я не смогу тебя защищать, если ты останешься…» - Мара кладёт ладонь на плечо Герды, чуть подталкивает её в сторону ворот, хотя больше всего ей хочется вцепиться, не отдавать, не отпускать свою беловолосую пленницу, что сама поймала её в плен несбыточной любви. «Тебе надо найти твоего Кая…». «Но…». -Иди уже, Незабудка. Иди… - вслух, надтреснуто. И Герда, слепая от слёз, уходит, ведя за собой оленя, кутаясь в слишком большую ей, лохматую шубу – тонкий и гордый цветок, который рискнул бросить вызов вековым льдам и лютым морозам. Уходит… Разбойничьи дочери не умеют плакать. Лишь раненым зверем выть вместе с вьюгой ей вослед, сжимая в кулаке пуговицу от платья, и на все корки кляня себя за эту слабость – но не желая от неё избавляться. Нет. Никогда. Она не забудет… … Потом было всё то, что было. Растаявший лёд, внезапная весна, возвращение домой через все земли, что расцветали перед ними, приветствуя триумф Герды, вернувшей своего Кая. Только вот… больше никогда она не выращивала в своих ящиках маленького подвесного садика бледно-розовые розы. Лишь тёмно-алые бархатистые цветки, полные дурманного пламени, что растекалось по венам всякий раз, как Герда вспоминала о... Кай ничего не замечал. У Кая нашлась невеста, хорошенькая кучерявая Гретхен, и он взахлёб рассказывал о ней своей названной сестре, не видя, как взгляд её туманит терпкая память… В свою восемнадцатую весну Герда собрала все свои вещи в маленький узелок, обула красные туфельки, поцеловала на прощание Кая и его милую жёнушку – и ушла прочь, на север. Туда, где среди дремучих лесов прячется неказистая каменная громада разбойничьего замка, и где цветут в венке новой атаманши Мары ясно-голубые, без единого изъяна, упрямые незабудки.